Чувства

Учёный лежал на койке в своей каюте — единственном жилом помещении на Персее, бо́льшую часть которого занимал рабочий стол с разбросанными по нему листами бумаги, что содержали на себе причудливые графитные закорючки. Какие-то имели вычислительный характер, какие-то были похожи на чертежи предстоящих к изготовлению машин, а все остальные являлись словами. Они были выведены тонко, мелко; все латинские, английские буквы, дрожа, жались друг к дружке, будто ища потерянного тепла у своих соседей, а японские иероглифы поплыли, превращаясь во что-то изощрённое и неразборчивое. Сенку не знал, сколько времени сейчас, поскольку не имел возможности взглянуть на небо и рассчитать по положению Луны в предельной точности часы, минуты и секунды, однако предложить мог. Около двух часов ночи. Наверняка, на палубе сквозь распылённый туман облаков выглядывают мерцающие далеко-далеко белые точки, покрывающие небосвод словно распылённая краска. Хочется выйти и поглядеть, но сил нет ни на что, кроме валяния в постели в безуспешных попытках забыться. Голову всё никак не покидали разящие наповал образы. И так происходит каждый раз. Каждый чёртов раз, как только солнце заходит за горизонт, учёный запирается у себя в каюте и садится за стол, беря в руки карандаш, созданный относительно недавно для воспроизведения более точных линий, что пригодилось при моделировании корабля перед строительством. А потом начинается работа, тягостная, продолжительная. И тяжела она не своей составляющей, что является элементарными арифметическими действиями и предположениями, что надо выдвинуть — тяжела она своим выполнением. Когда в руке оказывается карандаш, мозг словно берёт паралич, весь процесс мышления останавливается, и Сенку не может и мысли полезной пропустить по нейронным дугам. Он просто сидит и тупо пялится на полуисписанный лист, разглядывая его шершавую структуру. А когда пытается заставить сделать себя хоть что-то, выходит абсолютное ничего в виде пары бессмысленных и, может даже, неверных записей. И это до невозможности раздражает и так воспалённое сознание. Сенку хочет быть продуктивнее, но просто не может, как бы он не уверял своё сознание в обратном. Но проблема не только в этом! Если он, всё же, бросает затею с непрерывным трудом и накрывается тёплым одеялом, собираясь отложить дела на завтра и укладываясь поудобнее, просто не может заснуть. Скорее всего причиной этому является недостаток мелатонина, но, к сожалению, стимулирующих эпифиз таблеток сейчас не существует и на их создание нет ни времени, ни ресурсов. Так что приходится выдерживать ежедневную пытку в виде нескольких часов прокручивания уставшего сознания перед глазами. Это чем-то сродни переключению каналов на телевизоре, которого пока что так не хватает человечеству. То грузный мужской голос коснётся ушей, мелькнув чем-то бордовым в темноте прикрытых век, то женский пролепечет очередную бессвязность, включив добрую и весёлую детскую песенку из прошлого, то появятся зелёные искры, вызывая беспорядочный свист. Абсолютно случайный набор, чем-то похожий на сны, но происходящей на периферии между сном и реальностью, когда ты чувствуешь абсолютно всё, что происходит с твоим телом и можешь с лёгкостью выйти из транса, заставившего тело расслабиться. И среди всех этих воспоминаний, жизненных впечатлений, которые просто запускались при случайном пропуске импульса по дугам внутри головного мозга, частенько проскакивал он, человек, который и так заполнил в последнее время всё оставшееся в черепной коробке место. Эта сводящая с ума личность в виде менталиста с его нахальной улыбкой и горящими близкой тьмой глазами. В сознании мелькали его бледные щёки, которые всё ещё украшал неглубокий шрам от каменной эрозии, бегущий вниз по скуле к самой шее. Пусть его сейчас там не было, а заменой служили чернила, которые постоянно стирались и оставались расплывчатыми пятнами на длинных рукавах одежды Гена, Сенку всё равно, почему-то, не мог представить менталиста без этой особенности, так же, как и без разделённых на два цвета волос. И эти щёки в голове всегда представали самостоятельно уложившимися в ладони учёного, такими мягкими, горящими постоянной близостью и не щадящими ни миллиметра эпидермиса, хотя Сенку был на все сто миллиард процентов уверен, что щёки у Гена на самом деле не такие, когда глядел на него искоса во время редких встреч в коридоре и за едой. Потом губы. Сенку отлично помнил чужие губы, извивавшиеся в различных формах, чаще всего наигранно смешливых, полукруглых, и учёный видел их перед собой, подмечал каждую складку у тянущихся кончиков и орнамент разливающейся по множеству капилляров смешанной крови. Он так давно не видел, чтобы эти губы находились совсем рядом, чтобы из них вылетали тянущиеся нежные слова, приукрашенные привычной мелодичностью. Он мог только вспоминать. Что дальше? Развешенные в стороны прядки тонких волос, вечно пахнущие чем-то смешанно-приятным. Сенку представлял их так близко, как только мог, представлял, как прикасается к ним носом, схлопывая ноздри, чтобы волосинки не попали на слизистую, и этим лишая себя возможности полноценно дышать, что явно бы вызвало жар. Представлял как нагретым, уже красноватым от прикосновений кончиком носа водит по ним, обводя шов между височной и затылочной костью черепа. Один единственный раз в жизни он мог по-настоящему, а не в пустых грёзах, ощутить их структуру, но в тот момент он не запомнил её так хорошо, как хотелось бы, поэтому сейчас приходилось додумывать, что явно раздражало точного учёного. Хотелось, чтобы Ген оказался рядом. Так хотелось бы. Потом вечно спрятанные за рукавами кисти. В последний раз Сенку видел полностью открытые, лишённые тканевой оболочки руки Гена почти полмесяца назад и тосковал по их дуговой элегантности, поэтому в голове возникали соответствующие образы. Распростёртые в приглашении ладони менталиста будто бы кричали всем своим видом: «Иди ко мне!» И Сенку шёл, представлял, как крепко-крепко хватается за них, сжимает до побеления и больше не отпускает. Почему теперь он даже не может хоть издалека взглянуть на них? Почему… Стоп! Стоп-стоп-стоп! Прекратить! Надо прекратить! Быстро! Сознание взметнулось, яркий порыв паники заставил прийти в себя, перевернув что-то в груди и покрыв лоб и нос нездоровой желтизной. Эти мысли. Они… Вот постоянно именно они. Постоянно. Воспоминания, представления, сожаления. Сенку никогда не хотел думать об этом всём. Не хотел обдумывать и обмозговывать каждую мельчайшую деталь чужого амплуа. Не хотел проводить бессонные ночи за этим стыдливым и горячным занятием, но по-другому сложиться и не могло. Сенку не хотел, но наслаждался каждым образом. Сенку чувствовал бесконечное одиночество, но тонул в своих мыслях. Он задавался кучей вопросов и пытался отвести упёртое внимание от этой темы хоть на миг, но словно загипнотизированный возвращался к ней вновь и вновь, продолжая грезить в своё удовольствие. Это бессмысленно, так тупо и иррационально, что хочется настучать себе по лицу, но одновременно так приятно, тепло и необъяснимо желаемо, что руки останавливаются в воздухе рядом с лицом, так и не ударив по нему. Всё это сводит с ума; духота хватается за горло, схлопывая трахею с пищеводом, становится трудно не то что дышать, а существовать в общем, но даже в таком состоянии он снова рядом. Снова наклоняется и дарит своё тепло, когда настоящий не приближается и на сантиметр, бросая взгляды издалека. Вот он снова гладит по голове, успокаивая раздражённые нервы, а настоящий где-то далеко в своей каюте, спит. Вот он, с ласковой улыбкой, вот его мягкое лицо, вот чуть вздёрнутый нос, но это не он. Чувство фальшивости, чувство отвращения. Это не он. Почему он не хочет просто поговорить? Даже простых диалогов, как в старые-добрые, когда они делили одно место жительства на двоих, хватит! Хватит хотя бы обычного взгляда! Да что это такое. Нет, нет… Надо, чтобы это всё прекратилось. Сенку не может больше, ему так плохо, как никогда, ведь он ничего не может. Тупые гормоны, тупые чувства, тупые образы. У двери послышался стук обуви. Грудь застыла в воздухе при очередном вздохе, а внутри что-то слишком заметно колыхнулось из в стороны в сторону, прямо как маятник, совершающий свободные колебания. Звуки были… Настоящие. Не очередной обман, подкинутый головой. Они приближались, становились громче, впивались в сознание, раздирая все отделы больших полушарий мозга в сероватую кашу. И в голове маячила лишь одна мысль: «Это он? Ген пришёл ко мне?» — так жалко. Казалось, что учёный никогда не будет чувствовать подобного рода страданий, изувечивая себя самостоятельно, но он чувствовал. Так отчётливо, так раняще, так глубоко, словно это и не он сам отражается в поверхности воды. Словно там виднеется совсем другой человек. Но все расчёты и логические домышления всегда приводили его к одному жестокому выводу: он не может быть не собой, и всё это — плод его психологического состояния, влияющего также на физиологию. Вроде от такой чёткости понимания сути возникновения этих чувств должно быть легче, но ни капли. Ни на процент, ни на промилле, ни на какую-либо другую единицу измерения легче не было! Наоборот, становилось куда более гнетуще было осознавать тот факт, что всё это объяснимо с научной стороны и вполне себе просто в своей сути, а Сенку не может с этим разобраться. Не может с помощью науки исправить ситуацию. Страшно. Глаза затряслись под веками, когда в металлическую дверь аккуратно постучались. «Он». «Точно он». «Даю сто миллиард процентов, что это он». Губы застыли в немых конвульсиях. Три глухих удара разнеслись так быстро, что на миг показалось, будто это, всё же, была слуховая галлюцинация. Страшно. Так страшно. Что отвечать? Сказать зайти? А что будет, если он зайдёт? Они будут сидеть вместе? И говорить? Хотелось бы, так хотелось бы увидеть его лицо в приглушённом свету лампочки. Спокойное, смиренное и сонное. Чёрт. Снова. Снова… Снова! Нет! Он слишком долго молчит! Слишком! Надо хоть что-то… Хоть… И вновь раздались шаги. Топ. Топ. Топ. Он. Уже уходит? Почему? Почему он уходит? Почему он не дал Сенку и слова вставить? Почему не дал сказать? Почему снова оставил его одного? Душно, слишком душно. Учёный сейчас задохнётся. Почему? Он… Он… Да почему… Он… Сенку схватил за волосы, готовясь их выдёргивать. Ген его избегает. Отвратительно. Так отвратительно от этих мыслей. Это не его мысли, нет, не его. Это сумасшествие. Это вопиющий ужас. Это проклятие. Это… Нет. Хватит. Просто хватит. Проклятий не существует, и Сенку это замечательно знает, ведь он учёный, и точно может доказать антинаучность всех обрядов, приворотов-отворотов и что там ещё, вообще, существует в этом обществе народных верований, так почему продолжает обманывать себя? Почему так бессовестно уверяет себя в одном, когда на деле всё совсем другое? Это игра разума. Снова нервная система берёт над Сенку верх, пусть она и является его частью, или, если выражаться вернее, всё его сознание является уже её частью, возникнувшей на почве эволюции и развития живой природы из простых коацерватов. Или если быть ещё вернее, он понятия «Сенку» и «нервная система» нельзя обособлять друг от друга. Они являются единым целым и действуют так, чтобы выжить, поэтому мир в глазах переворачивается так, как легче будет его принять. Виноват кто угодно, но не Я. Ведь Я, Я и только Я всегда жертва. Сенку нахмурился, резко вскакивая с кровати. Из-за перепада давления, в глазах потемнело, а в этой темноте словно летали белые мушки. Сердце сжималось как бешеное, словно полулунные клапаны на входах в желудочки прямо сейчас вылетят, разорвутся и превратятся в бескровное мясо. Учёный бросился к двери. Быть может, ещё не поздно? Быть может, Ген ещё там? Сначала нерешительно Сенку приложил ладонь к длинной ручке, а спустя секунду, только напомнив себе о том, как хочет увидеться с менталистом, он ворвался в коридор, оглядываясь. Темно. Темно настолько, что глазные яблоки готовы из орбит вывалиться. Ген ушёл в сторону своей комнаты? Вроде шаги шли именно туда. Быстрее. Сенку поспешил. В груди всё заполнялось тяжёлой, булькающей при каждом поспешном шаге кровью; сосуды звонкими бьющимися звуками отдавали прямо в голову, где мозг сжимался. Быстрее. Как можно быстрее. Всё равно, на всё всё равно, главное — успеть. Шаг за шагом. И он тут. Перед дверью. Хмурый, с горящим носом и красными глазами. Тук-тук. Молчание. Спустя минуту слышится тихий шорох. Сенку врастает прямыми напряжёнными ногами в пол. Ему страшно до мозга костей, но он не убегает. Он твёрдо стоит на месте. Дверь отворяется, и перед глазами предстаёт, растрёпанный Ген, протирающий рукой глаза. Сенку не видит его выражения лица, но это ему пока и не нужно. Не успев даже дать слова менталисту, учёный судорожно, но звонко выдаёт: — Болтолог, давай проведём немного времени вместе, — быть может, это совсем не правильно с морально-этической точки зрения — вот так вот наплевательски относиться к желаниям человека (Ген ведь даже ответить ничего не успел толком на заданный вопрос, который и вопросом-то не являлся вовсе), но чего Сенку только не делал при помощи людей, чтобы добиться своих целей, так что это вполне в его репертуаре. Учёный протянул пальцы вперёд, дабы обхватить чужую руку, но по случайности коснулся Гена где-то в районе подвздошной кости, что вызвало немного смущения, заставившего отдёрнуть руку. Но уже через секунду, Сенку с размаху так схватился за чужую кисть, сжимая её, так, как он и представлял это себе совсем недавно. Сильно, так убедительно, что он был уверен в невозможности побега своего нового заключённого, а после потянул Гена вперёд по коридору, не давая тому и двери захлопнуть! Как говорится, если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе, — Никаких возражений не принимаю, — упёрто высказался Сенку. Надпочечники выделили в кровь так много адреналина, как только могли, приводя тело в самое настороженное и восторженное из всех состояний. Было холодно, колени тряслись, а голова начала соображать удивительно быстрее, чем до этого. Во рту пересохло. Сенку тянул. Тянул со всей своей скромной силы, будто хотел оторвать менталисту предплечье от плеча, а тот сделал пару шагов и встал столбом на месте. — Дорогой Сенку, что произошло? — выпалил он с усталым удивлением. Голос был тих, словно Ген совсем недавно проснулся и не совсем понимал ситуации. В нём даже читалась нотка безразличия, что уже поразила заведённое сердце, начиная рассеивать наступившую решимость. — Болтолог, я хочу с тобой побыть. В последнее время мы не общались совсем, — голос учёного звучал лишь на половину уверенным, ведь он не понимал, к чему клонит Ген. Он снова дёрнул менталиста за руку — Пойдём, — дыхание замедлилось. Почему всё так? Почему он… — Я не хочу, — отдалось в сумрачной тишине эхом. Менталист отодрал свою руку. Она дрожала, — Иди лучше выспись. Спокойной ночи, — тихий шёпот скрывал интонацию. Рядом послышались удаляющиеся глухие шаги. Сенку снова остался один. Один со своими фантазиями и желаниями. Один со своими чувствами, которые он страстно желал бы не чувствовать никогда, но в то же время желал упиваться ими каждую секунду своей жизни.