Соскучился

Юра возникает, как лихорадочный бред: едва стоящий на ногах, помятый, в кожаном плаще (куда только своё любимое пальто подевал? он же с ним и в гробу не расстанется) и с размазанными тенями. Юра в некотором роде и есть лихорадочный бред, потому что месяц как отрабатывал одного торговца оружием, и быть здесь, на пороге Костиной квартиры, никак не мог. Но он продолжал стоять в дверях, прислонившись к косяку.  Костя столькое хочет спросить — ты закончил с делом? или тебя раскрыли? мне ожидать чего-то плохого? или сразу готовиться к худшему? — но он никогда не видел Юру… в работе, поэтому самый животрепещущий вопрос срывается с губ немного раньше, чем Костя успевает подумать: — Это что, помада? — Бордо, — гордо объявляет Юра, и Костя только сейчас понимает: Смирнов чертовски пьян.  — Вино? — Помада, цвет — бордо. — Я не про… Какого хуя они вообще говорят сейчас о помаде?  — Ладно, неважно. Тебя раскрыли? Тебя раскрыли? Что-то пошло не по плану? Что такое, Юр? — А? Нет, — хмыкает он. — Просто решил удивить тебя, брат. — И распахивает плащ. Ничего решительно нового и уж точно удивительного Костя там не увидел, только явное отсутствие мозгов после определённого количества спиртного и одежды. Главное, чтобы стояк свой Костя тоже не увидел. Он глубоко вдыхает, стараясь сохранить непроницаемую маску, что удаётся только благодаря титаническому усилию воли. Какой же ты гандон, Смирнов. — Юр... Ты ведь в курсе, что у меня сын дома? — хмыкает Костя, скрестив руки на груди. Маска спокойствия трещит по швам вместе с чувством самообладания. Главное, не дать ему в… Просто не дать.  Он старается смотреть Юре только в глаза, а сам про себя позорно радуется, что Игорь этого не видит, и лучше бы он вообще не увидел… ничего такого. Безусловно, здесь есть на что посмотреть, но только после восемнадцати. А лучше после тридцати пяти, работы в органах и половины бутылки вина (на такое смотреть можно только после вина цвета Юриной помады и желательно самого дорогого). И без детей в доме.  Юра же тушуется, пытаясь неловко запахнуть плащ. Кажется, даже немного трезвеет. — К-кость... Предупреждать же о таком надо! — Нет, предупреждать надо о таком . — Это… — Юра неловко переминается с ноги на ногу, — я в-войду? — Нет, — Костя собирается захлопнуть дверь, но Юра успевает проскользнуть. — Б-брат, на улице холодно! Вот… так. — Не моя печаль. — Будет твоя, если я там всё себе отморожу. — А мозг ты там себе не отморозил? — Кость, он не там. — У тебя, видимо, именно там, — вздыхает Костя, пытаясь прикинуть, как он будет объяснять такое явление Христа народу, особенно если роль народа досталась его двенадцатилетнему сыну. Выставить бы Смирнова за дверь, чтобы он удивлял кого-нибудь другого, а вроде бы даже немного жаль… Костя смотрит на покрасневшие — в цвет помады — нос и руки, на которые Юра дышит, пытаясь хоть немного сгореть их, и окончательно сдаётся. — Пошли... чаю тебе сделаю. — Кость... — Юра неловко мнётся у входа. — А м-можешь… трусы одолжить? А то реально пиздец холодно. — Деньги последние тебе одолжи, трусы последние одолжи. Нет. — Ну Ко-оть. — Не Котяй. Будет тебе наука. Марш на кухню, обувь... — Костя хмыкает, глядя на кожаные ботинки на высоком каблуке, — к стенке. Давай, Гром, ты — мужик. Мужики решают такие проблемы, не моргнув и глазом. Просто уверенно зайди и скажи: “Это по работе, Игорёк”.  — Игорь Константинович, — объявляет Костя, входя в зал. Игорь отрывает взгляд от альбома, в котором что-то рисовал. — Это дядя Юра. Сказочный блядун. — Оке-ей, — тянет удивлённый Игорь. На контрасте с дядей Федей с идеально выглаженными светлыми рубашками дядя Юра, пытающийся прикрыть обнажённую V-образным вырезом пальто грудь, выглядит… явно впечатляюще.  — Он работает под прикрытием, — продолжает Костя с самым серьёзным видом. Если делать вид, что всё в порядке, то всё будет в порядке. — Но сегодня обстоятельства сложились так… Что сперма ударила ему в голову. — ...что он должен остаться у нас.  И мне вообще-то немного тоже. — По работе. Но вы, Игорь Константинович, сегодня дома. Мы оба, к сожалению, тоже.

***

Когда возня и бормотания за спиной стихают, Костя начинает постепенно проваливаться в сон, удобнее обнимая подушку и натягивая одеяло: в зале уже становится зябко, — он чувствует, как на него по-хозяйски закидывают ногу, а после — почти животно жмутся всем телом. Интересно, что было хуже: всё-таки пустить Смирнова в таком виде в дом, разрешить ему остаться или позволить лечь на диване вместе с Костей. Но почему-то Косте это нравится, хотя Юра очень холодный. Очень холодный и наглый, и поэтому приходится неловко пихнуть его в бок. — Юра, блять, отодвинься, иначе я буду вынужден тебе втащить, — тихо обещает Костя. Тот лишь жмётся ближе и горячо дышит прямо в ухо. — Кость, ну я замёрз. — Судя по твоему хую — нет. — Э-это побочный эффект! Однажды, когда Костя был вынужден просидеть на холодном чердаке в засаде, он отморозил себе всё, что только можно (и чего нельзя — тоже), и мог поклясться, что побочный эффект должен был быть прямо противоположным. — Смирнов, имей совесть, ты у меня и так последние трусы забрал. — Это потому, что ты переживаешь обо мне, брат, — доверительно сообщает Юра, тычась носом в шею. Костя чувствует, как мочку уха мягко прикусывают, и глубоко вдыхает.  — Это потому, что я не хочу, чтобы ты светил голой жопой перед моим сыном, — напоминает ему (и себе тоже) он. Ледяная рука на его бедре напоминает совершенно о другом, но сейчас точно не до этого. Совсем не до этого, убеждает сам себя Костя. Его организм с ним не согласен.  — Ничего, скажешь пацану своему, что дядя Юра был в усмерть пьян, — бормочет Смирнов, прижимаясь щекой к плечу Кости. — Дядя Юра и так пьян. — Вот видишь, ты даже не соврёшь. Повисает неловкое молчание: виноватое Юрино и напряжённое, сердитое, Костино. Очень хочется эту тишину разорвать — наверное, обоим, и Смирнов, судя по возобновившейся возне, привычно не выдерживает — никогда не выдерживал. Терпение — это вообще не про него, Костя знает, хотя в их отношениях им просто необходимо запастись. Причём обоим. Юра приподнимается на локте, его рука — неловко обнимает Костю поперёк живота. В темноте лихорадочно горят глаза, слышится нервное прерывистое дыхание. — Коть, я соскучился. Просто соскучился. А то, что у меня на тебя стоит, извини — я пьяный, замёрзший и очень уставший, — с горечью признаётся Юра. — А в трезвом виде я бы на такое никогда не решился: если вдруг кто-то что-то куда-то, пока я тебя тут удивлял, мне придётся в животрепещущих подробностях описывать Хмуровой, как я — такой-то такой-то — приехал к тебе — такому-то такому-то с такой-то такой-то целью… А я уже не помню, когда мы последний раз встречались как нормальные люди. Я вообще не уверен, что помню, когда мы просто встречались в последний раз. Костя тоже не может вспомнить, когда они проводили время вдвоём, не забившись в архив или допросную как какие-то школьники. А ещё Косте просто не хватало Юркиных причуд. И его самого — тоже. Осторожно развернувшись, Костя тянет на себя Юру, прижимая к себе и кутая в одеяло: тот весь ледяной, лишь бы с простудой не свалился. — Я тоже соскучился, Юр, — шепчет он, касаясь губами чужого виска, немного молчит — им обоим нужно это молчание-передышка. — Но если ещё раз решишь меня так удивить, то будешь на улице и без трусов.  Юра тихо смеётся и кивает, мол, понял, брат, понял, уютнее прижимается к нему сам, закрывая глаза. — Но согласись, тебе хоть немного, но понравилось, — бормочет он в полусне. Костя красноречиво вздыхает. Понравилось, чертовски понравилось.