Другая дорога

      Эсператистские святые в житиях матушки и отца Маттео отличались твёрдостью веры, стойкостью и любовью к Создателю, ради которого переносили любые страдания и муки. Он бестрепетно гибли на кострах язычников и в пасти зверей, тонули в кожаных мешках, но никому из них не доводилось переживать испытания чужим мелким самодурством и скукой.       Учёба в Лаик запомнилась Дику как череда муштры, уныния, занудства и мышиной серости. Камень, слуги, деревья и стены — всё здесь было отвратительное, выцветшее. Честно говоря, от них хотелось выть, а вместо этого приходилось терпеть, молчать и слушаться дурацких приказов Арамоны, который сначала требовал одно, а через час другое. Само собой, все шишки за неточное исполнение и ошибки доставались Дику. Безнаказанный Свин лютовал, и управы на него не было, никто не смел сказать ему слово поперёк, как и его драгоценному Дораку, на которого эта туша только что не молилась.       Точнее, раньше не было. До шутника графа Медузы и его проделок, после этого Арамона запел совсем, совсем иначе, но даже выходки этого бунтовщика и смутьяна (Дик каждый день молился за его здоровье) не могли развеять дух уныния и тоски, витавший над поместьем Лаик.       Почти все менторы пыжились от собственной важности, но заунывно тарабанили с листа о величии Талига и Олларов, в которое, конечно же, очень верилось в нетопленном классе.       Все. Кроме одного.       На занятиях по истории словесности мэтр Шабли рассказывал им о родстве разных языков и о том пути, который проходят в своём развитии диалекты. Рассказывал так интересно и живо, что Дик едва успевал записывать. Остальные слушали лекцию скорее из вежливости: мэтра Шабли жеребята уважали, но литературные красоты занимали соучеников Дика много меньше, чем учебные поединки. Дик, отлично знавший, что в фехтовании ему не быть ни первым, ни пятым, наоборот, всеми силами налегал на науки и тщательно записывал всё, что слышал. Доходило до того, что Арно и Альберто просили у него тетради — переписать пропущенное, а точнее, проспанное.       Дик, конечно, давал. Арно был Человеком Чести, Берто хорошо понимал математику, но на занятиях по истории языка кис.       — Что тебе непонятно? — тихо спрашивал Дик, когда никто не видел. — Давай я объясню?       Берто отмахивался и смотрел с тоскливой ненавистью.       — Я моряк, моё дело дриксов гонять. Вот скажи, Дик, в чём разница между планом выражения и планом содержания?       — Так это совсем просто! Вот есть у нас звезда. Мы рисуем её так. Когда-то мы договорились, что семь лучей означает свет и надежду, но! Когда я говорю о звезде — это план выражения, потому что звуки мы произносим гортанью. Когда я мыслю о звезде и представляю все её возможные образы — это мой план содержания. Я говорю «звезда»…       Дик запнулся.       — Не дергайся, Ащрамона далеко. Ты представляешь эту вашу эсперу, так ведь? А я, потому что у меня своя голова, морскую звезду. И вот как мне это поможет бить дриксов?       — А у дриксов, — к ним подошли Норберт и Йоганн, — есть оружие. Моргенштерн его называть! Им корабли брать на абордаж!       — Он есть шипастый! Как йож!       — Морской?       — Сухопутен! На диалекте Бергмарк звезда есть штерна. Дикон, а как говорить в Надоре?       Дик задумался и расчертил таблицу.       — По-разному. У нас есть счётные артикли, и произношение очень разное. В Окделле и Горике говорят айн астра, то есть одна звезда горит в небе. Если ты хочешь сказать, что в созвездии Малой Кошки светится ухо, то говоришь де астра, а на границе — вообще среднее между д, т и з.       — А почему так? — спросил присоединившийся к ним Арно. Дик решил хитро улыбнуться.       — Потому что это горы. В горах нет толковых цирюльников, чтобы выдрать больные зубы и поставить на их место фальшивые. На границе с Гаунау вообще шепелявят, половину гласных глотают и говорят эстра без всего. А у вас как?       — А у нас "а" перешло в "э", и "р" в "л" и получилось этуаль. Берто, а у вас?       — У нас вообще ля эстреллья, но у нас сильное морисское влияние, а те ко всему женский и мужской род цепляют. Живо расселись, Арамона идёт!       — Кто бунтовщик и нарушает устав фабианского братства?!       Свин пытался что-то визжать о неблагонадежности и цитировал слова Дорака, от которых разило самой отвратной канцелярщиной. Дик страдал, будто ему в сапоги насыпали мелкого щебня. Слушать капитановы вопли было невыносимо, а Франциска Оллара и его прихвостней стоило повесить за то, во что они превратили высокую государственную речь. Сначала Дик боялся, потом ему стало противно, а теперь…. В его душе посреди страха и бессилия словно завелся кто-то очень умный, похожий на мэтра Шабли. Внутренний диков мэтр Шабли морщился от чужих уродливых оборотов и заменял их на чёткие и ясные свои, попутно объясняя, к какому стилю и регистру принадлежат слова Свина. И оказалось, что эта бочка с салом совсем не страшна, что больше всего на свете она любит деньги, вино и власть и тиранство над зависимыми и бессильными. Осознав это, Дик обомлел и не сразу понял, что Арамона визжит на него:       — Что вы делали, унар Ричард, злоумышляли крамолу?!! Отвечайте!       — Сравнивал языки, — честно ответил Дик, — разве это запрещает устав фабианского братства?       — Дерзить вздумали?!       В тот вечер Дик остался без обеда и ужина. В животе отчаянно подводило, голова соображала плохо, уроки не учились. Замучившись зубрить, Дик сначала записал речь Арамоны, а потом переписал её своими словами. Результат никуда не делся. Арамона и его властолюбие торчали из каждой буквы, а внутренний диков мэтр Шабли под конец добавил пару хлестких определений.       Настроение улучшилось, и Дик сел за таблицу со словом «звезда». Этого ему показалось мало, и смеха ради Дик сделал пособие со всеми словами, которые слышал от братьев Катершванцев, сравнил их с диалектами и Надора, и оказалось, что их языки друг другу двоюродные братья!       С этим открытием он и пошёл к мэтру Шабли после урока. Тот страшно растрогался, схватился за сердце и воскликнул:       — Никогда бы не подумал, что теория языкознания сможет заинтересовать моих учеников! Унар Ричард, у вас верные догадки, но недостаёт знаний. Смотрите, вот здесь "д" перешло в "т".       Дик погрустнел. Он не любил ошибаться, и что же, получается, сам себя опозорил? Нечего было заниматься такими глупостями, кем он себя возомнил?!       Мэтр Шабли заметил его состояние.       — Ох, унар Ричард. Вам бы почитать хорошие книги, я же рассказываю самые общие места, да и не нужна наука военным…       — А где… где можно эти книги взять? — спросил Дик с надеждой и опаской. — Есть ли они в библиотеке Лаик?       Мэтр Шабли посмотрел на него с теплотой.       — В библиотеке Лаик их нет, но они есть у меня. Я могу дать вам их почитать. Это хорошие книги, правда, не всё в них может быть понятно… Спрашивайте меня.       «При условии, что капитан Арамона не узнает», — горело предупреждение в глазах мэтра Шабли.       Дик кивнул.       — Я…. Я прочту быстро. Но как пронести стопку книг незаметно?       Мэтр Шабли улыбнулся уголком рта.       — Иногда случаются чудеса.       Через два дня, вернувшись с вечерней тренировки под дождём, Дик нашел под одеялом свёрток и записку от графа Медузы: «Ричард Окделл, хороший человек попросил меня послужить курьером. Не подводи ни его, ни себя, ни меня. В стене есть тайник, нажми на выпуклый камень. Порядок чтения в красной книге».       Значит, мэтр Шабли знал графа Медузу! Кто же это мог быть??       А вдруг…. Вдруг это сам мэтр, решивший извести Арамону, который его допёк? Да, конечно, а ещё по небу летают боевые кабаны! Делать взрослому человеку нечего, особенно человеку, который преподает в университете! Иногда лучше не лезть в чужие тайны, живее будешь.       Дик открыл «Общую теорию звука и знака» — и пропал. Он читал, пока горела свеча и утром, в серых сумерках, до начала занятий.       Перед ним открылся совершенно новый, непонятный мир, полный удивительных связей между предметами. На занятиях Дик клевал носом и схлопотал два замечания от менторов, но стопка книг от мэтра Шабли стоила двух часов аиста под портретом Франциска Оллара.       Все книги из стопки Дик одолел за три недели, а прочитав, он пришёл к мэтру Шабли с самостоятельно составленной языковой задачей: как древнегальтарские эории стали эрами в Талиге, а в Дриксен геррами?       — И к какому же выводу вы пришли, унар Ричард?       — Есть две версии: согласно классической эорий — от гальтарского эорум, то есть живущие здесь и сейчас. Но… есть слово эорис — лошадь. Даже не лошадь, а боевой конь. То есть, эорий — тот, кто управляет лошадью. Древние эории были сословием всадников, и…       Дик смутился. Мэтр Шабли ободряюще ему улыбнулся:       — Унар Ричард, мне вы можете говорить любую дикость. Вдруг в ней окажется здравое зерно?       — Хорошо. На надорском диалекте мэра — это кобылица. Но мы уже так почти не говорим, потому что… Ночная Кобылица — это мать кошмаров. Могут ли быть эории связаны с ней?       — Вряд ли. Как пишется ваше слово? Через двугласие?       Дик кивнул. Мэтр Шабли стремительными росчерками вывел первоформу слова.       — Любопытно. Вы не так уж неправы, унар Ричард. Между эориями и матерью кошмаров есть связь, но её языковую природу мы восстановить пока не можем. Это интересная задача. Не составите ли вы к проверочной работе ещё парочку?       — Я?! Но ведь я почти ничего не умею!       — У вас есть воображение. Унара Эстебана ваш вопрос о том, что общего у быка и пчелы, застал врасплох. Вы и в самом деле были очень остроумны. Попытайтесь.       Два дня Дик ломал голову, а потом решил сыграть на грани и записал: «О некой даме в летописи сказано, что она была изящна и учтива. Что имел в виду летописец, и какого цвета были волосы у дамы?»       Речь, конечно, шла о королеве Бланш, но никто этого не понял.       — Это поэтическое определение. Люди прошлого круга думали иначе, чем мы. Фэа — это и изящный, и учтивый, и светловолосый, и благородный, и знатный. Одно слово объединяло в себе значения многих. Это типично для поэзии конца прошлого круга… Язык таит в себе великие тайны и загадки.       При этом мэтр Шабли посмотрел на Дика так, что стало понятно: он понял, о ком речь, и не осуждал своего ученика. Дик невольно улыбнулся в ответ.       Уроки мэтра словесности, литературы и землеописания скрасили ему безрадостное пребывание в Лаик. Мэтр Шабли учил их стихосложению, показал, как можно работать с языком, и в чём именно состояла великая реформа, которую завершил Вальтер Дидерих с высокой трагедией: великий драматург ввел в неё личностное начало и тему выбора, этим уничтожив мотив рока и слепой судьбы.       Перед выпуском, когда стало понятно, что Дорак вызвал его лишь затем, чтобы прилюдно унизить, после экзамена мэтр Шабли протянул Дику книгу.       — Надеюсь, она вас утешит.       — С-спасибо!       На руках у Дика оказалась большая и запрещённая в Талиге монография преосвященного Оноре из Агариса, посвященная сравнительному анализу богослужебных текстов олларианства и эсператизма.       — Это большой научный труд, унар Ричард. Постарайтесь сделать так, чтобы книгу не нашли в ваших вещах.       — Я… я все понимаю, — сказал он в величайшем волнении, — мэтр Шабли… одной веры со мной?       Тот лишь покачал головой.       — Я не могу сказать, что верю в Создателя, но и не могу утверждать, что не верю в него. Пять лет назад я был на защите диссертации преосвященного Оноре. Этот человек знает и любит свой предмет, а его речь превосходна, равно как и его выводы, ничего общего с нашей политической мертвечиной. Мне так жаль, что вы не останетесь в Олларии, унар Ричард…       — Дорак не желает видеть меня в столице.       Дик спохватился, что сказал не то и выдал себя, но мэтр Шабли посмотрел на него сияющими глазами.       — Это-то меня и печалит. Останься вы в столице, я бы порекомендовал вам записаться в наш университет хотя бы вольнослушателем. Воздух тех стен делает человека свободным, а на кафедре изящной словесности преподает мой друг и соученик мэтр Джош Ричмонд, ваш соотечественник. Жаль, что вы не познакомитесь…       Дик тоже об этом жалел. Равно как и о своей бесполезности и никому не нужности. Завтрашний праздник он ненавидел, ещё и укушенная проклятой крысой рука болела. Дик думал, что его ждёт величайший позор в жизни.       Действительность же повернулась совсем другим боком: Дик чуть не лишился руки и пошёл в оруженосцы к Ворону — слуге тирана, убийце своего родного отца и мучителю великой Талигойи, который спас ему если не жизнь, то руку. Несколько дней Ричарду было ни до чего, рука после лечения ныла, зато на дне рождения королевы… он чуть не вырвал Алве позвоночник, таким сильным было охватившее его бешенство.       — Убитые и ограбленные сами виноваты в том, что их ограбили и убили.       Дик чудом сдержался. Перед его глазами стояли похороны отца в закрытом гробу, его одиночное бдение в черной замковой часовне, солдаты Шросса, надругавшиеся над горничными матушки, крики и стоны девушек, одна из которых потом удавилась на собственном поясе.       Воротник колета давил невыносимо, Дик мечтал убить Алву, но его страж — внутренний мэтр Шабли — сказал, что ещё рано, что прежде надо набраться сил и узнать, где у Ворона слабые места, а до этого записать каждое сказанное им слово и взвесить его на весах.       Дик не помнил, как добрался до особняка на улице Мимоз. В себя он пришёл лишь над таблицей, где дотошным образом описал всё: регистр, интонацию, лексику, ударения, умолчания. На ударении он сломался и понял, что плачет, как девчонка. Нет!       Как мальчишка, у которого отняли горячо любимого отца и будущее, а возможно, и жизнь.       Плакать оказалось легко. Сначала Дик пытался кусать и бить подушку, а затем перестал, просто позволив слезам течь широкой весенней рекой. Когда сил на слёзы не осталось, пришла печаль. Не слепое и острое в своей ярости горе, когда хотелось, чтобы все вокруг пожалели маленького и несчастного его, не подобающая сыну Эгмонта скорбь, а печаль. Эта печаль шептала ему слова утешения и говорила, что у отца могли отнять титул, могли разжаловать и объявить предателем, но они не смогли отнять у Дика любовь, потому что любовь не перестаёт никогда, даже если рушатся царства, замолкнут языки и прекратятся пророчества.       С этой мыслью Дик забылся сном, в котором слова и отражения слов гонялись друг за другом, как щенки волкодава.       Проснулся он с отёкшим лицом и сказал себе, что так дело не пойдет, что безделье и скука приведут к большим неприятностям, ведь заскучавшие и пьяные солдаты Шросса первый раз в пришли в замок и сделали то, что сделали. Но чем достойным дворянина он мог заняться?       Невольно в памяти всплыл разговор с мэтром Шабли. Не будет же беды, если Дик пару раз сходит в университет, на открытые лекции? Прилично ли это, ведь дворянин служит государю шпагой?       Узнав у Хуана, где находится Олларский университет светских наук (при Раканах был Свободным, но марагонский бастард не выносил чужого счастья и свободы), Дик отправился к зданию с устремленными ввысь арками. В учебной части ему сказали, что первая в этом семестре открытая лекция господина Шабли как раз сегодня.       — А что за тема?       — Предопределённость и обида в трагедии «Эридани Справедливый».       Этого произведения Дик не знал, о чём честно сказал секретарю. Вернее, он знал, что текст ужасно скандальный и из-за него Дидерих поссорился с королём и уехал в Дриксен. Секретарь — по виду совершеннейший надорец — взял его за руку и повел в библиотеку, где строгий хранитель выписал читательский билет и выдал знаменитое Первое Фолио, которое издавали без ведома автора театральные жулики.       — Здесь «Лаэрт и Оливия», исторические хроники и «Эридани Справедливый». У вас три часа.       Дик с трудом уложился.       Трагедия оставила у него смешанные впечатления. В ней анакс Эридани хотел спасти жизнь брату, надругавшемуся над Беатрисой Борраской, но вместе с тем понимал, что правитель не может идти против закона, и в итоге выбрал долг и справедливость, а не любовь к своей крови. Эпиарх Ринальди проклял всех эориев и Раканов, выпустил тварей в подземельях Гальтары, и всё бы кончилось очень плохо… не отдай Эридани свою жизнь ради города и народа.       Лишь после смерти Эридани узнала Беатриса Борраска, что этот гордый и справедливый человек любил её без памяти, и это знание разбило ей сердце.       Дик не знал, что и думать. Куда менее совершенная по форме «Лаэрт и Оливия», рассказывающая о брате и сестре, потерпевших кораблекрушение, понравилась ему намного больше. «Эридани Справедливый» поражал своим размахом, усложненностью, остротой конфликта…. А главный герой вышел слишком правильным и неживым. Если бы не сластолюбивый эпиарх Ринальди и если бы не глубоко переживающий бесчестье жены Лорио Борраска, то трагедия бы развалилась, о чём Дик и сказал на открытой лекции.       Мэтр Шабли кивнул.       — Совершенно верно, вольнослушатель Окделл. Но Вальтер Дидерих писал эту трагедию по заказу короны и короля, которого не жаловал за вечное стремление влезть в театр. Получилось у него то, что получилось. Эта трагедия интересна тем, что в ней драматург вышел за рамки правила трёх единств, а кроме того, здесь полностью пропадает мотив неотвратимости. Перед нами от начала и до конца история обиды на первородство и силу, ведь эпиарх Ринальди совершает свои преступления не потому, что ему так было предсказано и предначертано, а потому что он, будучи взрослым мужчиной, ведёт себя как маленький ребёнок: он же страдает, ему же надо. Именно в «Эридани Справедливом» трагедия умирает как жанр, а в Дриксен Вальтер Дидерих окончательно перейдет на трагикомедии, где счастливый финал во многом приделан для галочки и потому что так положено, скажем, как в «Оке бури»…       После лекции мэтр Шабли сердечно улыбнулся Дику.       — Рад видеть вас в Олларии, унар Ричард, хотя мне теперь следует называть вас герцог Окделл.       Дик смутился.       — В Лаик и на службе я один и тот же. Называйте меня Ричард.       — Я предпочту вольнослушатель Окделл. Вы ведь написали заявление?       — Нет. А надо?       — Ричард! Конечно, надо, иначе вас не допустят на лекции! Мэшем, объясните нашему юному другу что к чему!       Давешний надорец словно соткался из воздуха:       — Смотри, на открытые лекции пускают всех, но они раз в месяц. Хочешь ходить на занятия — пиши прошение на имя его преподобия отца декана.       Дик так удивился, что простил это панибратское «ты» от простолюдина, а потом и вовсе перестал обращать на него внимание: оказалось, мать Мэшема приходилась молочной сестрой герцогу Эгмонту. Мэшем знал всё и всех в университете, объяснил, куда нужно ходить в первую очередь, чтобы понимать, о чём речь, и нагнать остальных.       — Ты вольнослушатель, тебя за прогулы никто наказывать не будет, но если не сможешь прийти, предупреждай меня.       — Обязательно. Я не буду прогуливать.       — Это ты сейчас так говоришь. Ты оруженосец Первого маршала, само собой, рано или поздно уедет на учения или войну, а кроме того, он участвует в придворных церемониях. Ты должен будешь сопровождать своего эра…       От расстройства у Дика заныла шея. Он хотел видеть Алву как можно меньше, однако выход нашелся быстро: Ричард спросил у Хуана, какие придворные церемонии не обойдутся без участия Первого Маршала. Тот послал его к Теодоро — нахальному и усатому секретарю Ворона.       — А вам, ваша светлость, зачем?       Дика точно демоны толкнули, и он ответил старинной надорской присказкой.       — Мне для друга надо.       Теодоро оскалил зубы в неприлично широкой улыбке.       — Которого в зеркале видите? Или для дриксенского гуся?       — Вы забываетесь, Теодоро! — Ворон ничуть не изменился в лице, но его секретарь точно захотел слиться со стеной. — Зачем вам моё расписание, юноша?       — Мое имя Ричард Окделл.       Дик сам не ожидал от себя такой дерзости, равно как и тех слов, которые вылетели у него дальше:       — Я записался вольнослушателем в университет и не хотел бы подводить эра Рокэ.       Он помнил слова Ворона о подобающем обращении, но решил не сдавать и трёх пальцев земли врагу. Зовёт его Ворон "юношей" — пусть получает "эра" и не каркает.       — Прелестно. Надеетесь, что послужить Талигу пером выйдет лучше, чём… мгм, шпагой?       Сначала Дик оскорбился, но потом увидел в глазах Алвы хищный блеск. Ворон что, только этого и ждал, и дёргал за ниточки?       Вот же падальщик!       — Я делаю это для себя.       — Для себя?       — Да. Я многого не знаю и не умею.       Оказалось, до лета Ричарда ждёт двенадцать совместных с Вороном выходов во дворец, но все в день смены фазы Луны, когда горожане отдыхают и университет закрыт.       Сам Ворон к затее Дика отнёсся холодно.       — Не вздумайте по итогам этого вашего обучения надеть чёрную сутану. Она вам ужасно не пойдет.       Дик яростно засопел и вдруг — понял, как можно отбрить Алву:       — Чёрный у лица мало кому идёт.       И пусть думает, что хочет!       На первый учебный день Дик едва не проспал, а потом долго не мог понять, почему на него так пялятся.       — Переоденься, — сказал ему Мэшем, — ты колет наизнанку вывернул.       И правда! Что о нём люди подумают? Что он распутник, развратник и такой же, как Ворон?!       Однако никто не сказал Дику худого слова, разве что Шарль Латье подмигнул:       — Наверное, прошлая ночь вышла бурной, а красавица была ненасытной.       Дик чуть не отругал этого наглеца за распущенность, но тут вошёл преподаватель исторической грамматики, и начался Закат наяву. Дик не понимал в объяснениях ни слова. Всю лекцию он просидел дурак дураком, а потом пошел в библиотеку. Сухенький и строгий библиотекарь, выслушав его путаные объяснения, приволок семь толстых книг.       — Так это мэтр Антониади. Отличный учёный, но разговаривает сплошь на научном. Часть книг могу выдать на дом, а вот эти две — только в читальный зал. Больно они редкие.       — Спасибо!       Эти семь томов дались Дику куда тяжелее, но он был рад: в университете он хорошенько уставал, времени на безделье и чувство ненужности не оставалась. Кроме того, у него появились друзья. Неровня, конечно, но это были славные люди, которые объясняли ему сложные места в лекциях и которым был дорог лично он.       — Не зазорно вам, — поддел его однажды Алва, — сидеть с мещанами и простолюдинами? Не падаете ли до них с высот Людей Чести?       Сам Алва изображал, что ему нет дела до различий в положении, он всех презирал одинаково. Дик пожал плечами.       Он твердо решил, что не даст Ворону себя задеть.       — Я не падаю, я поднимаю их до себя.       В конце концов, в университете он мог быть просто Диком.       Ворон долго хохотал.       — Не думал, что герцог Окделл такая язва!       — Я сказал правду.       Дик ушёл делать задание по сравнению переводов посланий святых отцов. Он не понимал, что от него хотят, и с тоски взялся за монографию преосвященного Оноре. В себя он пришёл лишь посреди ночи, когда догорала свеча, у него болели глаза, а от работы в шестьсот страниц осталось прочитать двадцать. Зато теперь он осознал, что к чему, а его домашняя, сляпанная за час до выхода из дома, оказалась лучше, чем у соучеников.       — Знаешь что, — сказал ему Мэшем, — тебе надо поступать.       — А служба?       — Придумаем что-нибудь. Да, скажи, твой эр учит тебя фехтовать?       — Н-нет!       — Ясно, пошли к Штокингеру. Штоки, есть разговор!       Им навстречу шёл высокий дриксенец с необычайно светлыми глазами.       — Подожди… Ты сейчас о чём?       — О том, что ты всё ещё оруженосец Рокэ Алвы, и до тебя будут докапываться недоумки всех мастей. Ничего, что вы кровники?       — Здравствуй, Мэшем, — дриксенец говорил с еле уловимым акцентом. — Что нужно сделать?       — Научить моего сюзерена и нашего вольнослушателя сносно фехтовать. Первый Маршал совсем мышей не ловит.       Дику сделалось совестно за свою никчёмность, и за то, что он такой мешок с костями, и за своего эра. Он вспыхнул.       — Герцог Алва занят и не обязан!       Мэшем закатил глаза. Он часто так делал, когда люди несли очевидную, на его взгляд, глупость.       — Ты ещё скажи, что живёшь на его деньги, а не на свои, которые он получает за право королевской опеки. Что на меня так смотришь, ты что, не знал?! Штоки, ты законник! Объясни ему, что к чему!       Дик и дриксенец смотрели друг на друга с недоумением и тоской.       — Один урок — четыре золотых, и четыре встречи в неделю. Итого шестнадцать монет в неделю и шестьдесят четыре в месяц. Обычная для Олларии цена.       — Годится. Я не лучший фехтовальщик.       — Придётся стать хорошим, — сухо ответил Штокингер. — В Олларии много глупцов и сплетен. Я научу. После занятий.       Дрался Штокингер хорошо, а главное, медленно и с расстановкой объяснял каждую ошибку. Они были примерно одного роста и телосложения с Диком, а дриксенская школа, делавшая ставку на силу и выносливость в бою, запоминалась мгновенно. Дик сам не заметил, как пролетело почти два месяца. Его друзья готовились к межсеместровой аттестации, а его позвал в трактир Наль.       — Тебя стало не выцепить.       — Я занят. Кто это там?       Это пришёл Эстебан Колиньяр со своими подпевалами. Дик изредка видел бывшего соученика, который с дозволения Свина устраивал ему травлю, и решил уйти подальше от неприятностей.       Неприятности пришли к нему сами, своими же ногами. Сначала Дика попытались развести на партию в карты, но садиться играть с навозником? Да ещё и наверняка с жуликом? Нашли дурака.       — Меня не волнуют азартные игры.       — А что волнует? Шпага Первого маршала, которая болтается у него между ног?       — Вы о чем, граф Сабве?       — О том, как вы служите своему эру, герцог Окделл. Хороша маршальская шпага и крепки ли ваши ножны?       Что-о?! Какая низость!       До Дика дошло.       Вообразить, что он спит с Вороном? С убийцей отца? С человеком, который на всех смотрит свысока? С мужчиной, наконец?       Да они ума лишились! У Дика что, совсем, по их мнению, достоинства нет?!       Дик хотел ударить Эстебана лицом об стол и вызвать его на дуэль, но вместо этого использовал любимый приём мэтра Шабли в дискуссиях и прениях: обернул слова против собеседника.       — Спросите у герцога Алвы сами, граф Сабве, хотя… — Дик сорвал с левой руки перчатку и ударил Колиньяра по лицу, — я вас вызываю. Завтра, Ноха.       — Охотно приму ваш вызов, герцог Окделл. Как и мои друзья. Верно?       — Верно! — захлопали эстебановы прилипалы, а Дик с полной оторопью понял, что вызвал семь человек и, кажется, завтра умрёт.       — Ты с ума сошёл?! — заорал в ужасе Наль. Дик потащил его к выходу.       — А я что, должен был глотать такое оскорбление?!       — Их семеро! Семеро, Леворукий тебя побери!       — И что?       Мэшема Дик отыскал на школярской пирушке, в компании двух сестрёнок-цветочниц с наполовину расшнурованными корсетами. Увидев его перекошенное лицо, друг мгновенно протрезвел.       — Что, война началась?       — Хуже. У меня дуэль.       — Из-за женщины?!       — Из-за моего эра. Они сказали, что мы…       Договорить эту мерзость Дик не смог. Цветочницы одномоментно прижали пальцы ко рту.       — Ох… Твоя светлость слышала эту сплетню?       Дик мрачно кивнул.       — Мне нужно четыре человека и доски с гвоздями.       — Зачем?       — Я… — горло свело злостью… — Я не стану драться с ними по правилам. Не дождутся. Поединок чести — для ровни. Для этих недоумков хватит хороших тумаков. Можно мётлами, можно лопатами, можно ледорубами. Кто со мной?!       Он старался говорить твёрдо, но поджилки всё равно тряслись.       На плечо Дика опустилась тяжёлая ладонь Штокингера.       — Я с тобой. Я тебя учил. А кроме того… эти сплетни, — Штокингер опустил голову и бросил с глухой яростью, — убили хорошего человека. Надо их проучить. Кто ещё с нами?       Вызывалось ещё двое любителей подраться. Дик хотел обсудить с ними стратегию, но тут начались танцы, полилось рекой вино, а к нему подсела одна из сестрёнок-цветочниц. Сначала это смущало, но после второго кубка оказалось, что она чудесно улыбается, а после третьего Дик обнаружил её у себя на коленях. Как-то само собой получилось, что они поцеловались, а у неё порвалась нижняя рубашка, и Дик увидел в вырезе корсажа больше, чем хотел.       — Хочешь потрогать?       — Неприлично и не подобает.       — Я не спросила про прилично, я спросила, хочешь ли? Или ты боишься, что мой корсаж набит ватой?       — Ничего я не боюсь!       Девичья грудь оказалось упругой и нежной на ощупь, а её хозяйка веселой и… точно знала, что и как делать, чтобы понравилось обоим.       Дик проснулся, уткнувшись в тёмно-рыжие кудри. Голова после вчерашнего болела, во рту сушило. Прежде чем уйти на дуэль, он подоткнул одеяло спящей цветочнице.       — Ты понравился Лиззи, — сказал Мэшем безо всякой обиды, — ну что, покажем этим столичным павлинам, что к чему?       Того, что на дуэль Дик притащит четырех высоких и крепких уроженцев центрального Надора с ледорубами и одного дриксенца, Эстебан не ожидал.       — Это против правил! Это незаконно!       — Нести сплетни, — от ярости Штокингер заговорил как бергер, — есть признак думкопф и швайне!       Дик обнажил шпагу:       — Кто сказал, что я буду соблюдать ваши законы?       Меньше всего то, что произошло дальше, напоминало благородную дуэль. Это была рядовая студенческая потасовка, и именно её и застал прибывший в Ноху Рокэ Алва.       — Что здесь происходит?       — Выяснение отношений! — Дик тяжело дышал, несмотря на уроки Штокингера, Эстебан всё ещё дрался лучше. — Задета моя че…       Видно, Эстебану жизнь была не дорога, потому что он попытался ударить из-под руки товарища прямо Дику в горло. Алва вышиб у него шпагу из рук и та со звоном упала на каменные плиты.       — Это уже не дуэль. Это убийство. Приказ Первого Маршала — сложить оружие!       Почти сутки их продержали в Багерлее. Друзьям Дика присудили большущий штраф, как простолюдинам. Дик сказал, что он всё оплатит, как их сюзерен, то есть оплатит, конечно, из опекунских денег герцог Алва. Тот аж изменился в лице и молчал до самого дома. Впрочем, на Эстебана и его прихвостней тоже наложили пеню, не приходилось сомневаться, что он получит нагоняй и от отца, и от своего эра.       — До встречи, герцог Окделл. Думаю, она будет скорой.       — До встречи, — сказал Дик, которого вдруг настигло остроумие на лестнице, — граф Сабве, неужели вы мечтаете оказаться на моём месте во всех смыслах этого слова?       Лицо Эстебана сделалось удушливо красным, почти бордовым.       Дома, за закрытыми дверями Ворон дал себе волю:       — Что вы себе позволяете, юноша?!       — Защищать свою честь, эр Рокэ. Про нас насплетничали… что мы, что мы…       Дик так не смог произнести этой мерзости. Ворон закончил за него:       — Что мы спим вместе. Чушь какая. Спать со своим оруженосцем невероятно пошло. Да и ваши… надорские прелести не в состоянии меня привлечь.       Дик почувствовал себя задетым. Он почти не помнил прошедшую ночь, но помнил, что ему понравилось то, как его принимало такое нежное и отзывчивое тело. Он попытался посмотреть на Ворона как на вчерашнюю цветочницу и понял, что не чувствует никакого томления, а вот раздражения хоть отбавляй.       — Спать со своим кровником — отвратительно. Я никогда не оскорблю так память отца.       Губы Алвы тронула еле заметная усмешка.       — Вот как? Человек не хозяин своему сердцу. Вы никогда не знаете, кого пожелаете. Никогда не говорите никогда.       Это что, опять проба того, стерпит ли он очевидное оскорбление?! На Дика накатила злость.       — Никогда! — заявил он запальчиво. — Человек не хозяин своему сердцу, но своими поступками он владеет. Эр Рокэ ведь оплатит из опекунских денег штраф?       — Разумеется, юноша, это ведь ваши деньги. Примите совет: найдите другого учителя фехтования. Ваш Штокингер неплох, но не более. В Олларии есть куда более сильные мастера.       — Благодарю эра Рокэ за совет, но я хочу научиться драться так, как подходит мне, а не распускать хвост и не пускать пыль в глаза!       Потом Дику, конечно, рассказали и про гаийфский грех, и про Джастина Придда, и про эту ужасную картину с Марком и Лаконием. Её величество и рассказала. В монастырском садике, куда Дика позвал эр Август. Её величество была очень напугана, а Дику… Дику сделалось не по себе.       Эсператия осуждала мужеложцев, но Штокингер четвертый год вздыхал по Мэшему, который любил только девушек. Дик подумал, что другу и учителю живётся не слишком радостно со своим изъяном, и решил, что будет не любить сам грех и порок, но Штокингер и другие люди, если они ведут себя достойно, не дождутся от него дурного слова. Джастина Придда полагалось осуждать, однако Дик, скорее, сочувствовал ему и спрашивал себя, от всех ли, кто ему надоел, Алва избавляется таким образом?       И эр Август, и её величество… Катари умоляли Дика быть осторожным, и он им это обещал. По привычке он тщательно записал всё, что запомнил из их беседы в таблицы. А потом долго не мог поверить своим глазам: слишком сильно Катари и эр Август напирали на долг и на сходство Дика с отцом, так, словно хотели от него что-то получить.       — Я где-то ошибся, — сказал Дик поражённо и сжёг бумаги.       Не может быть, чтобы эр Август, спасший их жизни после проигрыша восстания, хотел чего-то дурного, а королева…да добрее и благороднее женщины нет во всём Талиге!       «Благородство, — спросил его внутренний мэтр Шабли, — а в чём оно проявляется? В поступках или в словах?»       Дик вскочил с постели, зажёг ночник и записал все поступки Катарины Ариго, начиная с заступничества за его семью. Поступков, в отличие от слов, вышло немного, их можно было трактовать и так, и этак.       — Нет, — возразил себе Дик, — это глупо. Её величество помогала, где могла.       И где ей ничего не угрожало. Нельзя требовать от женщины, над головой которой занесён топор, большего, это уже бесчестно.       Следующим утром Дик вновь отправился в университет. Прямо посреди занятий он узнал, что началась война, и вдобавок, матушка написала о своей болезни. Ехать в Надор он не хотел, но и готовиться к поступлению не мог.       — Ничего, юноша, — сказал ему Ворон перед отбытием армии, — обещаю, мы управимся до осени, вы поступите в свой университет, раз уж так им бредите, а белого коня, я, так и быть, вам подарю.       — Не стоит, эр Рокэ.       — Как это не стоит! Между прочим, я буду тратить на него опекунские, то есть ваши деньги. Или вы боитесь, что ваша несравненная матушка отравит лошадь?       — Не боюсь. Эр Рокэ, я не приму от кровника никаких подарков.       Достаточно того, что ему пришлось пересесть с Баловника на Сону. «Унизительно МОЕМУ оруженосцу ездить на беспородном и дурно выезженном коне».       С собой Дик вёз целый сундук сокровищ — списанные из библиотеки университета книги, которые штудировал вечерами и во время привалов. Спасибо библиотекарю Нильсу, который помог выкупить всё, нужное для поступления. Книги, конечно, были старенькие, но помогали переносить и презрение Ворона ко всему миру, и, прости Создатель, визги Жиля Понси и стишки Марио Барботты, а потом и смерть Оскара, и то, что Ворон сделал с Барсовыми Очами…       Книги — и записи. Дик тщательно записывал каждое слово, и с каждым днём убеждался: его эр жестокий и безжалостный человек, а он сам — мягкотелый слизняк, не годный к службе. Наука занимала Дика куда сильнее, а словообразование и грамматика отлично помогали сбежать внутрь себя, подальше от того, что творил Алва. Дик исправно писал мэтру Шабли, Мэшему и Штокингеру, которого вспоминал очень часто. Ворон взялся его учить. Мастером клинка он был отменным, но учителем отвратительным и ядовитым, совершенно не понимавшим, что кэналлийская стремительная манера драться не подходит росту и телосложению его оруженосца. Дик старался всё стойко терпеть и слушать, что ему говорят, но временами…. Довольно часто ему хотелось оторвать Ворону голову. Порой он спрашивал себя, что нашёл в этом человеке несчастный Джастин Придд, не находил ответа и писал, писал в таблицы его слова, которые, если срезать с них светский лоск, мало чем отличались от слов бандита с большой дороги.       — Вы всё в книжках, юноша?       — Как видите, эр Рокэ.       Дику было тяжело с ним, но ещё тяжелее со своей памятью о смерти отца. От этого всё сыпалось из рук, и если бы не монография святого Оноре, то Дик натворил бы того, о чём пришлось жалеть. А так он по пятому разу перечитывал учёный труд и заметил мысль, которой прежде пренебрегал: марагонский бастард велел изменить богослужебный язык, чтобы люди уверовали в богоизбранность династии Олларов, которые правили святым королевством Талиг, ради блага которого допускалось совершать любые преступления…       «Священники Франциска уравняли Талиг и Создателя, поставив между ними знак равенства, что есть ересь перед лицом Всевышнего».       Эта мысль была верной и правильной, но… разве отец и эр Август не говорили, что Талигойя превыше всего и всегда права?       Дик вновь взялся за таблицы, записав туда слова отца, эра Августа и проповеди Квентина Дорака перед уходом армии. Ему стало не по себе, когда он увидел, насколько суть похожа. Но нет, Талигойя — великая страна, а Талиг — мерзкая мертвечина! Это не может быть правдой, нет, нет, нет!       Не могли отец и эр Август ничем не отличаться от Дорака и Алвы, это глупость!       В расстроенных чувствах Дик написал письмо святому Оноре, попросив передать послание Робера Эпинэ.       — Я передам, но что там, Дик?       — Всего лишь вопросы по языкознанию.       Он не надеялся получить ответа, но ответ пришёл, когда они вернулись в Олларию.       «Ваши соображения очень интересны, герцог Окделл. К сожалению, я не могу доверить слова бумаге, но сообщаю вам, что весной приеду на богословский диспут и буду читать несколько лекций в университете».       Дик к тому времени выдержал вступительные экзамены и чувствовал себя змеиным выползком. Эр Август и Наль уговаривали его поехать в Надор, Дик раздражался. Ему слишком давили на долг, а Талигойя казалась неотличимой от Талига. Вдобавок, он прочитал мемуары маршала Шарля Эпинэ и теперь имел множество вопросов к чужим умолчаниям, так похожим на враньё.       Почему маршал Эпинэ присягнул Франциску Оллару? Почему не сделал ничего, чтобы защитить права двоюродной сестры и племянников? Почему в истории с убийством короля выставляет себя самым добродетельным?       Дик не находил ответа.       — Я остаюсь в Олларии, — сказал он Налю и эру Августу, — я пропустил половину семестра. Сессию за меня никто не сдаст.       — Но Ричард!       — Это в интересах Надора.       Дик ходил на занятия и к законникам, и всякий раз с отчаянием убеждался, как мало знает и понимает в законах Талига.       Алва… Алва уехал в Кэналлоа.       — Не хотите поехать со мной, юноша?       Опять этот юноша, да сколько можно!       — Не хочу, эр Рокэ.       Конечно, это был бы шанс лучше понимать кэналлийский, Дик начал неплохо его разбирать и подружился с библиотекарем Хорхе, который с любовью относился к книгам, заменившим ему умерших детей, но… Дик не собирался пускать Алву в свою жизнь больше необходимого. И не хотел показывать, что понимает чужую речь.       — Как хотите. Сдается мне, быть вам вечным студентом.       Алва дал шпоры Моро. Дик ушёл к себе.       Он старался держаться подальше от своего эра и не говорить с ним лишним раз. Слишком сладостным показалось ему то чувство своего всевластия и победы на Дарамском поле, слишком сильным было упоение собой, и как отвратительно было возвращаться к привычному бессилию после великолепия Алвы. Это… это слишком походило на растление. На совращение, и эта рука в волосах — смотри, смотри, что я могу тебе дать, не ржавые доспехи, а богатство, счастье, успех, положение победителя. Дик тогда испугался.       Он не хотел быть таким, как Алва. То есть, хотел ли быть таким.. хотел презирать чужое мнение о том, что скажут другие, но совершенно точно не хотел нести смерть и горе, становится убийцей на неправедной стороне. А на праведной?       «Любой, кто носит шпагу, — прозвучал в голове Дика голос мэтра Шабли, — убийца. Любой, кто заряжает пушку и мушкет, приносит в чужой дом смерть и горе. Есть ли она вообще, праведная сторона, если мы говорим и думаем одно и то же, просто у них вместо Талигойи Талиг?»       Нет, не одно и то же!       Дик прошелся из угла в угол в своей комнате. Занавес на постели зло колыхнулся.       Талигойя была инструментом, чтобы все жили хорошо и свободно, орудием Создателя для всеобщего счастья, а Талиг… Талиг Франциск Оллар сделал центром и смыслом всего. Так нельзя!       А как можно?       Встречи с эром Августом, который опять говорил про отца и долг, облегчения не приносили. Катари, когда Дик изложил ей свои соображения, изумлённо распахнула глаза и пролепетала:       — Ты ошибаешься, Дикон! Это нельзя сравнивать! В Талигойе нам бы не пришлось терпеть столько унижений от навозников! Наши права бы защищал закон! Ты переутомился от учёбы. Отдохни, съезди на охоту…       Катари не понимала. Не понимала, или боялась понимать? Ведь если допустить, что Дик прав, то окажется… окажется, что она пять лет жертвовала собой ради непонятно чего, что её страдания были напрасны, что отец и её двоюродные братья погибли зря. Правда ужасна и отвратительна, её величество слишком добрая и нежная, она и так с трудом выдерживает свою жизнь, а уж с таким знанием только и останется, что отравиться. Дик — дурак, раз не подумал о её душевной боли.       — Прости, — он низко опустил голову, признавая свою вину, — сам не знаю, что на меня нашло.       Катари прерывисто вздохнула.       — Ты очень хороший и благородный человек, Дикон. Ты не хочешь лить кровь родичей, хочешь найти примирение… но… каждую ночь я ложусь со страхом, что Дорак прикажет отравить меня или убить детей на моих глазах.       — Он не посмеет!       — Ты слишком хорошо думаешь об этом чудовище. — Катари сжала руки и закрыла глаза. — Поверь мне, он и Алва… Он и Алва страшные люди, они могут и не такое. Ты же видел, что Первый Маршал сотворил с озёрами, ты сам об этом говорил… Вспомни Джастина Придда!       Губы Катари посерели, и она без сил опустилась на скамейку.       — Я помню, — тихо сказал ей Дик, — я ничего не забыл.       — Этого мало, — Катари плотнее запахнулась в плащ. — Помни, пожалуйста, что ради своего драгоценного Талига… нет, ради себя и своего рода, ради власти Квентин Дорак не пощадит никого. Ни меня, ни тебя. Не сравнивай, пожалуйста, Талигойю и Талиг. Не оскорбляй память наших мёртвых. Мы все, и ты, и я, и эр Август сражаемся за свободу. Каждый день мы смотрим тирану и чудовищу в лицо. Иногда я боюсь… что тот, кто борется с драконом, будет ничем не лучше его. А ты мне говоришь, что наша Талигойя — этот же дракон.       — Прости меня, пожалуйста.       — Конечно, прощу. Ведь ты мне как брат, — Катари схватила его за руку и подняла полные муки глаза. — Дикон… пожалуйста, будь осторожнее. Я очень боюсь за тебя. Твоё сопротивление… твое сопротивление дразнит Ворона. Он привык либо покорять, либо уничтожать людей. Ты держишься больше, чем бедный Джастин. Я боюсь однажды…       Дик едва не сказал, что никто не станет убивать единственного сына герцога Эгмонта, это у Вальтера Придда четверо сыновей, но потом понял, как его слова прозвучат со стороны и сдержался.       — Мне не нравятся мужчины, Катари.       От этих слов Катарина рассмеялась. Очень горько и страшно рассмеялась и заплакала.       — Ох, Ричард! Это ты сейчас так говоришь, ты юн и не знаешь себя! Человеческая душа потёмки, а наше тело так легко нас предает, так сбивает с толку! Это так страшно, когда ты оказываешься в зависимости от того, у кого полная власть над твоей жизнью и смертью. Я никогда не посмею осудить тебя, я знаю, на что приходится идти, чтобы выжить и сохранить хоть что-то. Я не хочу, чтобы ты проходил то же, через что прошла я или несчастный Джастин Придд, чтобы ты ненавидел каждый миг своей жизни и себя! Себя и то… то, что ты испытаешь в чужих объятиях, прости мое бесстыдство…       Катари дрожала и, забывшись, положила голову Дику на плечо так, что было удобно её поцеловать. Дик подумал об этом и ужаснулся.       Он пообещал себе, что спросит с Ворона и за эти слёзы.       — Я буду очень осторожен, обещаю тебе. Я не допущу такого бесчестья.       — Ричард…       — Мы кровники, Катари. Никакая любовь… никакая зависимость этого не изменит. Чем я могу утешить тебя?       — Будь здоров, счастлив и благополучен. И расскажи мне о том, что учишь в университете, мне так скучно среди придворных церемоний и этих разряженных лицемеров!       Дик рассказал и вскоре Катари весело смеялась над школярскими проделками и байками законников. Её щеки разрумянились, а глаза радостно блестели.       — Ты прилежно учишься. Как я завидую тебе! Ты можешь беседовать с интересными людьми, читать интересные книги, слушать лекции, а не сплетни!       Катари хотела свободы, хотела быть подальше от этих лизоблюдов, но всё что мог сделать для неё Дик, это робко спросить:       — Хочешь, я принесу тебе свои лекции?       Ответом ему был полный благодарности и укоризны взгляд:       — Нельзя. Я бы хотела иметь вещь, напоминающую о тебе… но это слишком опасно. Мои покои постоянно обыскивают, если у меня найдут твои записи… это уничтожит и тебя, и меня.       Тогда Дик расстегнул колет и снял со своей шеи эсперу.       — Возьми это. Они совершенно одинаковые, никто не заметит подмены. Я рад, если это тебя порадует.       Катари торопливо расстегнула ворот своего чёрно-белого платья.       — А ты — мою. Пусть она хранит и защищает тебя от зла.       Домой… домой к Ворону Дик возвращался точно в розовой дымке, так он был счастлив. Счастье, однако, улетучилось, когда он увидел, что не выучил ещё десять билетов. И рубашка под колетом после разговора с Катари вымокла, хоть выжимай.       — Маноло, — обратился Дик к сонному слуге, — принесите в мою комнату шадди!       Морисская гадость отлично бодрила, особенно когда отчаянно хотелось спать.       — А сладкого подать? У Кончиты миндальное печенье и пирожки с гранатом.       — Неси, но немного.       — Вам же учиться надо! А в учёбе сладкое и мясо — первая подмога.       — Зубы испорчу.       К середине ночи Дик дописал билеты и по своему обыкновению сел за таблицы, куда дотошно занёс все слова Катари. Его очень неприятно поразило, что Катари как будто взяла его манеру речи и озвучила самые большие страхи.       Но разве не подстраиваются друг к другу те, кто близок, и разве отдала бы ему свою эсперу, Дик с силой сжал медальон, дурная женщина? Катари хотела его предостеречь, а он должен смотреть в оба.       «Ты первый отдал ей свою эсперу, — возразил внутренний мэтр Шабли, — надо быть осторожными с теми, кто имеет власть».       Желая разобраться, что к чему, Дик пошёл к Штокингеру.       — Ты сегодня растрёпанный. И мажешь почём зря. Что у тебя случилось?       — Мой эр случился.       — Он же в Кэналлоа!       — Это не важно. Штоки… — Дик мучительно покраснел, говорить о таком было стыдно. — Скажи, ты когда смотришь на Мэшема, чувствуешь желание его сломать?       — Что за чушь, думкопф! То есть… — Штокингер воткнул шпагу в сугроб. — Ты барышень целовал?       — Целовал. Два раза.       — Нравилось это тебе?       — Ну… да.       — Вот! Вот я чувствую тоже самое, только не к барышням. Сломать тебе хотелось?       — Ты с ума сошёл?       — Найн! Это ты есть свихнулся! Когда любишь — желаешь счастья, — Штокингер сердито пнул булыжник, — хотя бить этот тупица, когда он с барышням флиртует — очень даже хотеть! Но это есть мои трудности! Кто вообще сказал, что насилие есть удовольствие!       — Эээээ….       Да, конечно, если бы насилие не приносило удовольствия хотя бы мужчинам, то горничных матери бы никто не тронул.       — Кто и что тебе наговорил?       Дик торопливо пересказал разговор с Катари, не назвав имён. Штокингер нахмурился.       — Сдаётся мне, тебя не только предостерегают, но и настраивают против герцога Алвы. Знаешь, чего мне хочется больше всего?       — Нет.       — Я скажу. Я хочу, чтобы Мэшем сам пришёл и сам попросил. Но этого не будет никогда, а я дурак. Почему у герцога Алвы должно быть иначе? Приятнее, когда тебя хотят, а не когда ненавидят. Это всегда видно, когда… когда под принуждением и за деньги, а когда — потому что хотят того же, что и ты. Гореть мне, конечно, за это в Закате… а ты, что же, решил попробовать любовь по-имперски?       — Ты дурак? Я вообще-то эсператист!       — Я тоже!       Молниеносно они схватились за шпаги и полчаса гоняли друг друга по площадке. У Дика даже получилась выиграть.       — Я рад, — сказал Штокингер перед тем, как разойтись, — что ты не считаешь меня уродом.       — Я считаю, — без обиняков ответил Дик, — что тебе не повезло.       — У тебя, твое сиятельство, есть красивая задница. Это я тебе говорю, как знаток. Но я тебе этого не говори… а-а-а!       Дик ударил Штокингера ножнами от шпаги. По заднице. Тот показал кулак и на следующей тренировке обещал его отделать.       — Да и вот о чём подумай, о чём тридцати пяти говорить с семнадцатью? Будь ты хорошенькой барышней я ещё понимаю, но ты же здоровый, медлительный лось!       — Не лось, а вепрь. Лось на гербе у Рокслеев.       До самой весны и возвращения Алвы Дику было некогда дышать. Он либо читал старинные и современные труды, либо ходил на лекции и диспуты, либо фехтовал со Штокингером. Видеться с эром Августом и Катари он не успевал. Наль обижался.       — Эр Август думает, что ты избегаешь его. Неужели зубрёжка интереснее дела Талигойи и дела Раканов?       — Разве Великой Талигойе нужны неучи?       — Но Дик…       — Наль, не сейчас. Передай эру Августу извинения, но я правда не могу.       Учёба выжимала из Дика все соки. Учёба и сны, в которых он целовал Катари, которая вдруг оказывалась Алвой. У этого Алвы из снов были ледяные глаза и безжалостные руки. Дик не высыпался, точнее, он рассыпался. Это заметили все.       — Что с тобой? — спросили его в один день Мэшем и Штокенгер. Дик им честно рассказал, умолчав, конечно же, о Катари. Мэшем притащил с кафедры естественников новое успокоительное на маковом молоке.       — Ты не восстанавливаешься. Слушай, не беда, если тебе нравятся мужчины, мы никому не скажем. Ты, главное, не попадайся, верно, Штоки?       И этот туда же!       Дик сжал кулаки, стремительно подошёл к Штокингеру, клюнул его в губы…       И не почувствовал ничего. Щека была шершавая и колючая, губы обветренные, тело жилистым. Чушь какая, и что гайифцы в этом находят, дальше же ничего не хочется.       Штокингер побледнел от злости.       — Ты отвратительно целуешься, Рихард.       Дик осознал, что вообще-то поступил чудовищно некрасиво, и что это ему опыт, а другу напоминание об изъяне.       — Прости, пожалуй. Но не Мэшема же мне было целовать! И не ректора!       — Отец ректор выставил бы такого неумеху! Ты что, дома служанок по углам и тех не зажимал?       — Нет, — теперь к злости и раскаянию примешалось смущение. — Они же не хотели, им проходу королевские солдаты не давали…       Штокингер чуть не разбил лицо.       — Мэшем, и что мы с этой нежной фиалкой делать будем?       — Я не фиалка! Я спал с женщиной!       — Один раз, — Мэшем закатил глаза, как мученик на иконе. — Если бы Лиззи не взялась просвещать тебя, ты бы до сих пор подманивал единорогов. Белых. Знаешь что, пошли пить, мне матушка наливок прислала. Только не вздумай мешать маковое молоко и вино, не то кишки наизнанку вывернешь.       На второй бутылке красного Штокингера отпустило, и он протянул задумчиво:       — Сдаётся мне, тебя пытаются приворожить. Ну, или твоя душа хочет что-то тебе сказать.       — Что?       — Предположим, что твоя дама ничем не лучше того кавалера.       — Что?! Да как ты можешь! Я ей эсперу отдал…       Со Штокингера мгновенно слетел хмель.       — Эсперу? — закричал он на половину школярского общежития. — Думкопф!       — Сам думкопф!       Дик ушёл не попрощавшись. Как вообще можно было подумать, что Катари попытается ему навредить?!       Со Штокингером они не разговаривали две недели. До самых Октавианских празднеств и лекции преосвященного Оноре в университете.       — Приветствую тех, кто взыскивает знания. Сегодня я бы хотел поговорить об изменении глагольного спряжения в талигойском языке.       На эту лекции пришли и мэтр Шабли, и мэтр Ричмонд, избранный в этом году заместителем декана, и историки, и законники. Речь преосвященного Оноре текла широко и свободно, и была она так ярка и блестяща, что Дик уже не думал о лексике, о причастиях и прилагательных, а воспринимал это чудо всем собой. Неправильное лицо преосвященного Оноре казалось прекрасным, а его глаза точно освещали весь мир, рядом с ним даже дышалось легче. Потом Дик вспомнил суконные речи Дорака и погрустнел. Старый аспид бы не потерпел рядом с собой того, кто говорит столь ясно и честно. Наверняка тот устроит к выгоде себя и Олларов большую гадость.       — Я бы хотел… — под конец своей речи преосвященный Оноре выглядел усталым, — я бы хотел преодоления раскола между церквями. Первый шаг этому — обмен учениками. Мы с ректором и кардиналом Сильвестром создаём братство Иссерциала. Восемь юношей из Агариса будут учиться в вашем достойном университете, и восемь юношей из Олларии уедут к нам. По окончании курса вы получите звание кандидата от двух университетов. Невежеству, ограниченности и предубеждениям мы противопоставляем открытость и глубокие знания.       Ах, как Дик хотел оказаться в числе достойных, но он даже не первый ученик, есть юноши талантливее и умнее него.       Преосвященному Оноре долго хлопали, но Дика глодали дурные предчувствия.       Они не замедлили сбыться. Кто-то отравил святую воду из Агариса. Дети, которых привели святому Оноре для благословения, умерли в мучениях. Олларианцы как с цепи сорвались. По всему городу пошла волна убийств и погромов.       Цивильный комендант молчал. Молчали и братья королевы.       В школярском квартале, где жило особенно много надорцев и эсператистов, громоздили поперек дороги телеги и заграждения.       Первым за шпагу схватился Штокингер.       — Я не собираюсь смотреть, как моим единоверцам проламывают головы. Ваша власть ни на что негодна, Рихард! Эй, храбрецы, берите ледорубы и палки! У кого есть боевой опыт?       Дик вышел одним из первых.       — Спятил?       — Они мои поданные. Я не могу трусить! И я был на войне.       — Думпопф, как есть думкопф!       Точно этого показалось мало, Наль притащил в дом Алвы преосвященного Оноре со свитой. И без того опасное положение стало таким, что поднеси лучину — полыхнёт до неба. У ворот особняка собралась заведённая толпа.       — Дор Рикардо, что делать?       Отдавать Дораку невинных людей было нельзя. Но как удержать толпу снаружи?! Разрубленный змей, почему он не умеет прилично лгать?!       Дик запахнул плащ и вытащил шпагу.       — Спрячь этих людей, Хуан. Я выйду.       — Нет! Соберано мне голову оторвёт!       — Соберано далеко. Горожан надо успокоить и заговорить им зубы сказкой про блоху.       Дику казалось, что обе его ноги левые.       Он вышел к толпе, понимая, что, возможно, не вернется, принялся нести чушь и околесицу, не уклонился, когда в него полетел первый камень…       Он бы точно погиб, не прискачи к кованым воротам Алва.       — Что здесь, Леворукий побери, происходит?       — Празднества в честь святой Октавии, монсеньор.       Дик вытер кровь с лица. Он до сих пор не верил в своё спасение. Увы, Алва разогнал толпу, а сам пошел пьянствовать к себе в кабинет.       — Мне никаких приказов не поступало.       Это так разозлило Дика, что он, забыл старшинство и уважение, закричал:       — Приказы? Какие приказы? Вы брат короля! Вы выше Дорака! Гибнут люди, торговцев грабят, убивают детей и женщин! Или что, вам так нравится смотреть на войну, что вы всюду тащите её за собой?! Неужели вам всё равно?! Вы хотите, чтобы было побольше жертв для политических торгов с Агарисом?! Или вы боитесь, что ваши враги обвинят во всём вас?!       — Прелестно. Юноша, вы только что назвали своего эра трусом. Это дуэль.       — Достаточно, — прозвучал твердый и повелительный голос, в котором Дик не сразу узнал преосвященного Оноре, — герцог Алва, устами вашего оруженосца говорит Всевышний. Только вы можете прекратить кровопролитие и восстановить закон. Со всей очевидностью кардинал Сильвестр утратил над происходящим власть. Вы можете ничего не делать, а можете прекратить бессмысленные убийства сотен людей.       — Вы мне предлагаете идти против приказа?       — Я предлагаю вам взять на себя ответственность. Каждая минута промедления множит беззаконие и зло, и шатает трон вашего короля. Насилие очень трудно загнать в прежнее русло, вы сами об этом прекрасно знаете.       Видно, этим слова достучались до Алвы.       — Хуан, Пабло! Растолкайте мою свиту! Юноша, с вами я позже поговорю.       Дика ждал ужасный, бесконечно длинный день, в котором он познакомился с сыном Свина… то есть пропавшего капитана Арамоны. Удивительно, что и Герард, и его сестра совершенно не походили на своего мерзкого папашу. Наверное, госпоже Арамоне пришлось стараться за двоих, своей строгостью мать Герарда напоминала эрэа Мирабеллу.       — Я бы хотел служить в армии.       Дик подвёл Герарда к Первому Маршалу, а тот, точно в насмешку, сразу назначил его своим порученцем. Дик чуть дар речи не потерял.       То есть да, он допускал, что у Свина могли получиться славные дети, но видеть Герарда каждый день, вспоминать унижения и издевательства?!       В полном смятении Дик пошёл к святому Оноре, который собирался тайно покинуть Олларию.       — На вас лица нет, — обратился он к Дику с большим участием, — что случилось, герцог Окделл? У меня немного времени, но вашу исповедь я выслушаю.       — Я запутался, ваше преосвященство, — Дик опустился на колени, — я не могу забыть и простить обиду.       Лучистые глаза преосвященного Оноре вспыхнули ещё ярче.       — Создатель велит нам прощать, но прощение не палка. Что так засело в сердце твоём?       — Я не могу… я многое должен своему эру, что спас меня от бесчестья и позора. Но я не могу простить ему смерть отца и хорошего друга. Их кровь на его руках. Я не могу забыть этого. Не могу!       — Расскажи.       И Дик говорил и говорил. Об отце, об Оскаре, о том, как тот храбрился перед смертью, как вспоминал Катари и просил Дика никогда не влюбляться в неё, иначе Ворон убьёт его. Говорил он и об Арамоне, о своём одиночестве и обиде, о том, что не может выносить присутствие Герарда.       — Довольно. Ричард Окделл, у тебя доброе и благородное сердце. Скажи, не думал ли ты, что покойный капитан Арамона мог устраивать у себя дома тоже, что и в Лаик? Разве Герард, его брат, сестры и мать не пострадали тоже?       Дик устыдился себя.       — Простите, отче.       — Я прощаю тебе твой грех, но и ты постарайся посмотреть на этого юношу иначе. Раскаяние должно быть деятельным. Что до твоего отца… Любовь не перестаёт никогда. Она лишь меняет обличия. Твоя потеря говорит в тебе, трудно простить такое. У тебя отняли тех, кого ты любил, но твою память и хорошее никто отнять не в силах. Ты богаче многих, Ричард Окделл.       — Как мило, — голос Алвы звучал, как всегда, лениво, — Ричард, вы не хотите ответить за свои слова? Ваше поведение переходит все границы.       Когда он вошёл в комнату? Почему… почему Дик ничего не слышал?! Неважно.       Или сейчас — или никогда.       Дик вскинул голову.       — Как и когда монсеньору будет угодно.       Вот и всё.       Дик весь подобрался, как в ожидании удара. Алва неприязненно улыбнулся. Воздух между ними только что молниями не сверкал.       — Но не раньше, — вмешался преосвященный Оноре, — чем герцог Окделл закончит обучение в Агарисском университете.       — Что?! — выдохнули Дик и герцог Алва одновременно. Преосвященный Оноре достал из своих вещей список из восьми имён.       — Мы с его преподобием отцом деканом долго совещались, прежде чем сделать выбор. Все наставники отмечают ваше трудолюбие, Ричард Окделл, любовь к знанию, честность и справедливость. Надеюсь, вы послужите делу мира между нашими странами и церквями. Я хотел оставить честь объявления его преподобию отцу декану, но обстоятельства изменились. Герцог Алва, отпустите ли вы своего оруженосца под мою опеку и ответственность?       Первый раз на памяти Дика у Алвы так вытянулось лицо.       — Значит, мой оруженосец, — при неподвижных глазах усмешка Ворона казалась змеиной, — вдруг решил послужить делу дипломатии и мира. Что же… три года пролетят быстро. Научитесь пристойно фехтовать, юноша. Сделайте так, чтобы мне и вашей матери не пришлось за вас краснеть.       Алва удалился, и лишь тогда Дик выдохнул.       — Вы спасли меня.       Он до сих пор не верил, что допрыгался до дуэли. Преосвященный Оноре положил руку ему на плечо.       — Создатель не оставляет детей своих на дне самой глубокой пропасти.       Экзамены Дику засчитали досрочно.       Лишь в середине путешествия Дик узнал, что его имени не было в списке.       — Но… но почему?       Преосвященный Оноре прикрыл запавшие глаза.       Полчаса назад их пытались убить во время переправы. Вернее, попытались, если бы Дик не застрелил этого человека. Тело унесло течением, но он успел заметить черно-синие одежды, как и у него. Неужели Ворон настолько бесчестен?       — Я решил, что оставлять вас с этим человеком в Олларии крайне опасно, Ричард. У вас благородное и отважное сердце, но безнадёжно ведомая голова. Вы могли нахвататься от него бессердечного отношения к людям, или, что хуже, попытаться дать ему ту любовь, которую в нём самом нет. Или вас могли использовать против него.       Выходит, он что, глупый телок на верёвочке? Создатель как же стыдно, почему же он не может быть столь же твёрд характером, как отец?       Преосвященный Оноре сделал знак, отвращающий зло.       — Создатель да простит мне эту эту белую ложь.       Иначе говоря, ложь во спасение.       — Тем более, о вас в самом деле отзывались так.       — Но… но одежды убийцы!       — Это ещё ничего не значит. Герцогу Алве невыгодна моя смерть, в отличие от многих в Талиге и Агарисе.       Дик надеялся, что это так. Ворон уехал на войну, а Дик — выполнять дипломатическое поручение. То есть, учиться. То есть, набираться ума.       Жаль, что уезжать пришлось быстро, он лишь получил записку от Катарины: "Я буду молиться за тебя".       Дик сжёг её. Всеми силами он старался не думать о том, что эспера его королевы после страшной ночи святой Октавии обуглилась и обожгла ему кожу, как клеймо. Наверное, кто-то пытался навредить Катари, а достал его. Что же… герцог Окделл счастлив быть своей королеве щитом. Ожог заживал плохо и медленно и затянулся лишь к осени.       Пока не начались занятия, Дик вместе с остальными школярами жил в монастыре ордена Милосердия на положении послушника. Библиотекарь, чем-то похожий на кэналлийца Хорхе и мэтра Нильса из университета, поручил им привести в порядок старые книги, в которых говорилось вовсе не то, что в трактатах Талига и Дриксен. У Дика трещала голова от запаха клея, но он исполнял послушание, читал книги и смотрел по сторонам.       Меньше всего монахов из разных орденов волновал Создатель, куда больше их занимала политика.       В первый же вечер к Дику пришёл Робер Эпине. Дик ему обрадовался, они проговорили всю ночь, но на следующее утро его позвал преосвященный Оноре.       — Ричард Окделл, вы должны дать мне слово, что не станете искать встреч с Альдо Раканом.       — Альдо — законный король Талигойи!       — Талигойи нет уже четыреста лет, неприятности Квентин Дорак вашим родным может причинить уже сейчас. Зачем, я, по-вашему, взял вас с собой?       — Учиться.       — А чему учиться? Смотреть и думать.       — Вы… вы не хотите возрождения Талигойи?       — Я хочу, чтобы у вас, у Надора и Придды были безопасность и достоинство. Чтобы моих единоверцев не заставляли молиться на чужом языке, не убивали за то, какую руку они прикладывают к сердцу. Возьмите и прочитайте.       В руки Дика легло послание из двух предложений: "Талиг прогнил. У этих стен есть уши". Дик кивнул.       — Что я должен делать?       — Как я уже сказал, учиться и слушать.       — Но с Робером я могу разговаривать?!       — Можете. Но будьте осторожны. Ваш друг должен понимать, что вы политический заложник, и что любое его начинание даст повод Дораку убить вас.       Дорак умер раньше. К концу лета. В Талиге началась драка за власть, а Дик…Дик иногда приходил к Роберу и спрашивал его об отце, о его последних днях. Тот охотно рассказывал.       Временами к Роберу приходила изящная рыжая девушка в нелепой шляпе, которая приносила вино и много спрашивала о принце Альдо. Дик любовался ею и тайком нарисовал её портрет. Нежная, изящная Мэллит напоминала телосложением Катари.       С принцем Альдо Дик познакомился, когда в Агарисе объявили о смерти Дорака. Дик по этому поводу напился от радости и желал старому змею гореть в Закате.       — Поддерживаю! — звонко засмеялся золотоволосый и высокий человек. — Ты, должно быть, Ричард Окделл, мой вассал и Повелитель Скал!       Дик поклонился.       — Я всего лишь школяр. У меня даже воинского звания нет.       Алва не дал. Ну и не надо.       — Робер, все ли мои подданные так скромны?       Дику стало неприятно, как потом от Питера Хогберда, и от многих друзей отца, которые говорили о величии Талигойи, но не сделали для своей страны ничего хорошего. Дик ясно дал им понять, что пока над его головой висит меч, он не подвергнет семью опасности и сосредоточится на учёбе. А как иначе объяснить, что Дорак так просто отпустил в гнездо мятежников? Да чтобы лучше контролировать и вывести из-под удара Алву!       Это и многое другое объяснял ему вечерами преосвященный Оноре, и Дик слушал, слушал. Однажды за таким разговором он понял, что может спокойно, без страха рядом дышать, не ждать насмешки или удара. Рядом с преосвященным Оноре было хорошо и спокойно, и это спокойствие поначалу пугало до жути, а потом… потом Дик начал воспринимать это как должное.       Преосвященный Оноре, несмотря на свою занятость, находил время для него, и много рассказывал об истории церкви и рода Окделлов, о том, как распространялся эсператизм, о его святых и о страстях правителей, и перед Диком вырастала совсем другая история, в которой хороши были все. Особенно герцогство Кэналлоа, вернее, его правители, которые сделали так, что огромное государство и тысячи людей таскали для их интересов каштаны из огня.       — Это бессовестно!       — Это политика. И это выгодное стратегическое положение полуострова. Алва в родстве с морисскими пиратами и хорошо живут, владея проливами — ключами от Багряных Земель. Правители, Ричард — самые бессердечные люди на свете. Если ты убиваешь человека, не суть важно, мужчину или женщину, тебя назовут убийцей и повесят. Но если ты сотрёшь с лица земли целый город и народ…       — То ты великий полководец и герой.       У этих слов был вкус пепла.       С помощью преосвященного Оноре Дик нашел себе учителя фехтования: черноглазого весёлого гайифца, который строил глазки всем симпатичным послушникам и монахам, впрочем, от Дика тот отстал сразу, стоило сказать твёрдое "нет".       — Кэналлийцы фехтуют на шпагах и кинжалах благодаря слаженной работе рук. Тебе придётся много биться головой о стену. Шпага и рапира не твое оружие, тебе бы саблю или шестопёр!       — У меня дуэль через три года. Я должен.       — Ну, давай. Первая терция!       Оказалось, Штокингер неплохо выучил Дика, Гиссар Ликриди — так представился гайифец — смог достать его только на пятнадцатом ударе.       — А ты хорош! Но медлительный, надо быстрее, быстрее!       Королевский двор Талига раздирали ссоры и дрязги, в итоге к власти пришла партия супрема Придда, которая укоротила на голову Манриков и Колиньяров, но проиграла Савиньякам. Герцога Вальтера с женой казнили, их наследника отправили в ссылку. Дик как никогда радовался, что он, мать и девочки так далеко.       Талиг трещал по швам.       Подумав, Дик написал Валентину Придду письмо с соболезнованиями и прислал в подарок дерево мирта для зимнего сада.       — Это хороший политический шаг, — похвалил его преосвященный Оноре, — мирт как символ памяти. Ты знаешь, каково потерять отца и остаться сиротой       — По правде говоря… — Дик закусил щеку, — по правде говоря, я думаю, что это был бы хороший брак для Айрис. Надор не сможет отложиться в одиночку, отче.       — Вот как? А как же дело Раканов?       — Я не хочу ни власти Олларов, ни Раканов. Я хочу быть сам по себе.       — Слова не мальчика, но мужа. Это будет нелегко.       — Я знаю.       — Я помогу тебе.       Ричард учился у преосвященного Оноре искусству гнуться, но не ломаться, отстаивать свои интересы и находить общий язык с людьми.       Этому его не учили ни в Лаик, ни дома. Все хотели от него послушания старшим и выполнения долга, забыв, что однажды ему придется жить и править.       — Не держи зла на мать, — сказал ему преосвященный Оноре, — она не знает и не умеет иначе. Люди думают, что их власть продлится вечно, а дети не вырастут никогда.       — Я вырос.       Дику отвесили лёгкий подзатыльник.       — Ты ещё птенец. Ты лишь учишься летать. Готовься к экзаменам и не торопи время.       Экзамены предстояли неимоверно тяжёлые, с последнего Дик выполз еле живой. Он шёл от университета и почти дошёл до аббатства, как услышал радостный голос:       — Дикон!       Айрис со всех ног бросилась ему на шею. Дик подхватил сестру и поразился, какой лёгкой она стала.       — Айрис, — голос матушки вернул их из Рассветных Садов на землю, — где ваши манеры?!       Матушка выглядела ещё более бледной и худой чем обычно. Ричард поцеловал материнскую руку.       — Я рада, что вы находитесь рядом с достойным человеком, сын мой. И что служите матери нашей церкви, а не убийце…       Эрэа Мирабеллу скрутил кровавый кашель. Дик отвёл её в гостевой дом, где останавливались знатные гости преосвященного Оноре. Он сам жил в келье.       Придя в себя, матушка известила, что тяжело больна и приехала на воды лечиться по приглашению всё того же преосвященного, а попутчиками их были…       — Очень вежливые и обходительные молодые люди, хоть и мещане. Айрис, как их звали?       Сестра будто увидела толстую жабу. Казалось, она едва выносила мать.       — Мэшем и Штокингер.       — Это мои друзья!       Последний год их Круга — Круга Скал — и Зимний Излом Дик встречал с семьёй и друзьями. Подумав, он позвал и Гиссара Ликриди, который, конечно, в присутствии матушки вел себя скромнее, но стоило ей уйти к себе, принялся отчаянно и совершенно неприлично флиртовать с бедным Штокингером и подначивать его выяснить, чья шпага крепче. Айрис и девочки краснели, Мэшем с самым бесстрастным видом цедил пунш, наконец, эти двое пошли во двор греметь железками. Через четверть часа Гиссар Ликриди просил пощады такими словами, что его чуть не арестовали за оскорбление нравственности.       — Слава Создателю, — тихо сказал Дику Мэшем, — может, Хельмут перестанет по мне убиваться?       — Убиваться, — Айрис не скрывала удивления, — вы о чём?       Дик с ужасом предвкушал, как эти двое будут его гонять, и надо, же, не ошибся! Житья ему не стало совсем, занудство Штокингера в союзе с изобретательностью Гиссара Ликриди заставляли чуть ли не вешаться, тем более, что недовольны эти двое были всегда. Даром, что впервые за всё знакомство Дик впервые видел своего друга таким счастливым.       Ну да, это грех, но зачем-то такие люди нужны? Неужели только для того, чтобы быть несчастными?       Матушка думала, что Штокингер и Гиссар Ликриди только дружат и требовала от Дика учиться.       — Учись у них всему, иначе как ты отомстишь за отца?!       С каждым днём ей становилось всё хуже и хуже, под конец эреа Мирабелла почти не выходила на улицу, а тяжело, надсадно кашляла. Это, однако, не мешало ей замечать растущую симпатию между Айрис и Мэшемом.       — Я думала выдать её, — поделилась с Диком мать после приступа, — выдать её замуж за Робера Эпинэ или принца Альдо…       — Матушка…       — Не перебивай! Но им нечего предложить моей дочери и нечего предложить тебе. Ты ведь хочешь… Уйти из Талига?       — Это лишь планы.       — Планы! Ха! Вы высоко мыслите, мой сын, но сдаётся мне, гонитесь за очередным миражом. Как хорошо, что я не увижу вашего падения. Оллары и Алва сожрут вас, как сожрали вашего отца! Дайте Артуру Мэшему дворянство, а лучше графский титул. Моя дочь не может выйти за человека ниже барона. Ох!       Матушку вновь скрутил приступ.       — Сегодня такое солнце! Ричард, отведите меня в сад.       Была ранняя, но удивительно погожая весна, в монастырском саду распустились сливы, а над ними тучами летали шмели. Алые и белые деревья точно парили над землёй, обещая надежду, любовь и счастье. Дик усадил мать в плетёное кресло и начал читать ей житие святого Алана.       — Если идём мы долиной смертной тени, то не убоимся зла…       На нос матушки опустился шмель, Дик махнул рукой, прогоняя… и понял, что всё кончено. Время его матери навсегда остановилось.       Твёрдой рукой он закрыл ей глаза и чужим голосом ушёл заказывать освинцованный гроб. Вернее, попытался. Доставка тела в Надор стоила, как три графства. Преосвященный Оноре посоветовал похоронить матушку на кладбище святой Терезы, а сердце в серебряном сосуде доставить в Надор и положить рядом с отцом.       — О ней позаботятся.       Похорон, как и отъезда девочек (Мэшем и Штокингер уехали ещё раньше) Дик не помнил. Он вдруг понял, что остался совершенно один, что теперь он хозяин в Надоре, и что ему выдавать замуж сестёр. Ответственность пугала.       Но отступать было некуда. У него оставалось ещё два года передышки.       — Поплачь, — сказал ему преосвященный Оноре на шестнадцатый день после похорон, — станет легче. Нет стыда в слезах и в печали.       — Не могу, — ответил Дик человеку, которого успел полюбить как родного отца и даже ещё больше. Этот человек дал ему время и жизнь, спокойствие и опору.       Дик дал слово, что никогда не забудет его доброты, что бы преосвященным Оноре не двигало.       — Я обязан вам душой и жизнью. Я бы погиб в Олларии. Моя благодарность…       — Безмерна. Но этот долг, Ричард Окделл, ты отдашь человеку, чья беда будет сравнима с твоей. А пока подумай над темой своей диссертации. О чём ты хочешь писать?       Дик колебался недолго.       — Я знаю. О взаимовлиянии Самуэля Вэннена и Вальтера Дидериха. И о том, как они преломляли у себя историю церкви.       — Прекрасная тема! Не хочешь ли ты изучать кроме словесности и законов ещё что-то?       — Хочу. Но не сейчас.       Дик думал об изучении горного дела и минералогии, но в Агарисе и в Олларии с этими факультетами обстояло худо, Дриксен — иное дело… Штокингер много хорошего рассказывал про университеты Эйнрехта. Это… это пригодится тогда, когда надо будет приводить в порядок родной дом, из которого Оллары выжали всё.       — Конечно. Я бы предпочел, — на Дика посмотрели с сердечностью и теплотой, — чтобы ты выбрал духовную стезю. Но ты замкнут, а пастырь должен много говорить, а кроме того, ты принадлежишь своей земле и этому миру.       Ричард Окделл вышел из монастыря ордена Милосердия через два года, сдав на отлично все экзамены, да и диссертация у него вышла хорошей и основательной.       — Что бы ни случилось, — преосвященный Оноре обнял его на прощание, — помни, что у тебя здесь тоже есть дом и друзья. Тебе здесь всегда рады. Как твоя обида?       Дик вздохнул.       — Жива по-прежнему, но не застит мне глаза.       — Что ты будешь делать? Проиграешь герцогу Алве… или…       — Я не знаю. Лучший бой — неслучившийся, но отче… он убил моего отца, а я назвал его трусом. Я не смогу победить, но я постараюсь не проиграть.       Он дал шпоры Соне и уехал прочь.       Ричарда Окделла ждала долгая, трудная и опасная дорога. Он знал, что возможно свернёт себе шею, но не собирался отступать.       Спустя полтора месяца, поздней осенью Ричард Окделл въезжал в Ворота Роз. Он изрядно продрог и устал, ожидая своей очереди, но на душе… На душе у Дика Окделла было спокойно.       Талиг, Талигойя, Оллары, Раканы, Лучшие Люди, Люди Чести — все они были мазаны одним миром и не отличались друг от друга ничем.       Ричард Окделл твёрдо знал, на чьей он стороне. Своей собственной.       Наконец ему дали разрешение проезжать.       "Нет, герцог Алва, — подумал Дик, поворачивая по знакомым, но изменившимся за три года переулкам, — в этот раз подвинетесь вы".       Он не сомневался, что так и будет.