crème de fraises

Сону пахнет клубничным пудингом со взбитыми сливками и отражается на стенах светом калейдоскопов, наполненных осколками разноцветного дешевого стекла. Звучит трелью утреннего соловья, который заставляет разлепить тяжеленные веки ранним утром, когда солнце набравшись душевной смелости разрешает себе показаться из-за угла, а еще Сону светиться, кажется, чем то лиловым, который со временем переходит в пурпурный. Переливается. Наверное, так светились закаты на побережье Калифорнии или северное сияние где нибудь в Финляндии. Ему было всего 17, но он клеился ярким стикером ко всему и всем что его окружало, оставался липким следом и напоминал о себе ежесекундно. Ким Сону был везде. Его можно было отыскать в огромных лужах с грязной водой прямо посреди проспекта, в зрелых румяных яблоках в соседском саду, он звенел разноцветными брелоками на рюкзаках школьников и отзывался гудком поезда метро на глубине 50 метров под землей. Его было так много, что собери каждую каплю, без проблем получилось бы целое море… Огромное, бескрайнее, а когда над ним выходил на прогулку ветер или даже целый шторм, оно начинало шуметь и пенится. — Хей, Чонсон, не гоже прятать свою макушку за старой березой! Я все вижу, ты плохо прячешься! — Он снова ворчит, ковыряет грязным носком горчичных конверсов старую труху под ногами, там прячутся обломки веток, грушевые огрызки, жвачки, самодельные кристаллы и маленькие норы для муравьев, которые вооружившись наглостью и смелостью, ползли прямо к голому колену Сону, щекоча кожу укрытую небольшими гематомами. Она была тонкой и светлой, поэтому укрывалась синими пятнами от любого механического повреждения, словно одеялом. Со временем он даже перестал мазать их специальным кремом, решив, что карманные деньги лучше инвестировать в рогатку или жвачку, которая заматывалась в рулет и привлекала внимание всех вокруг. И все же, ему было без двух недель восемнадцать, но со стороны складывалось впечатление что ему одновременно намного больше ста и не больше пяти. Он умудрялся сочетать в себе абсолютно не детскую серьезность, но при этом такую наивность, что казалось, дунь на него несколько раз и он осыпется лепестками белой полевой ромашки. Чонсон любил ромашки и Сону он тоже любил. Слагал ему неумелые стихи в заметках, готовил панкейки в виде медведей, которые иногда расплывались неведомыми пятнами по площади сковородки и подгорали, карамелизируя сахар, который брался плотной горькой корочкой. Пак считал, что его стряпню вообще нельзя есть, потому что можно смело отравиться и оставить где нибудь свой желудок от такого лакомства, но младший же охотно уплетал это за обе щеки не оставляя и крошки. — Хён, — изнеможенно шепчет, когда старший аккуратно касается вздувшейся вены на его шее, пока тот уютно расположился щекой на тёплой чонсоновой груди, слушая тихое «тук.тук.тук». Сердце стучащее за костлявой клеткой, было соткано из тонкой меланжевой пряжи малинового цвета, украшено узорами и яркими, крупными бусинами, которые позвякивали от каждого движения. Они создавали настоящую музыку и Сону, прислушиваясь к ней, восторженно мотылял ногами в разноцветных носках с енотами. Ему нравилась песня этого сердца. — Я снова проголодался и хочу горелых блинов-медведей, — Такие простые, но такие важные слова, что Пак чувствует, как они льются парным молоком по его венам, становятся его ресницами и разжигают маленькую каменную печь под рёбрами. Апогей тепла, скорее даже жара, где всегда готовятся дрожжевые булочки со смородиновым или абрикосовым джемом. — Идём, я придумал кое что интересное! — Он нехотя скидывает с себя хрупкое тело и тащит его за рукава огромного растянуто свитера, отчего младший, частично выпадает из одеяния и громко хохочет, оставляя за собой следы звездной пыли. Взрывается громкими звуками на испачканных в акриле простынях, окрашивая все вокруг с головы до пят, заставляя Чонсона снова поверить в любовь. Они плетутся на кухню, спотыкаясь о разбросанные на полу разноцветные липкие банки от энергетиков, детали конструктора лего, старые тренировочные кроссовки и чьи то маленькие поломанные судьбы, оставленные у порога теми, кто когда он заходил в их обитель. В помещении где горит одна, но самая большая газовая конфорка, пахнет жженым тростниковым сахаром, ванильным ароматизатором, мукой, палочками корицы и мятным чаем, которые пускает густые клубы дыма из заварника. Если смотреть на это все со стороны, можно подумать, что это логово какой то маленькой ведьмы, которая то и дело варит здесь какие то чудные приворотные зелья, но нет, это всего то маленькая кухня двух приклеившихся друг к другу подростков. — Люблю тебя, помнишь? — Его щеки до отвала набиты сладкими мучными изделиями, отчего речь становится едва различимой, но Джею хватило бы и размеренного дыхания, что бы понять, что именно хотел сказать курносый парень сидящий за обеденным столом. Неземной, плюшевый и милый. Его курносый бойфренд. Ради которого он готов бороздить бескрайние просторы вселенной, вручную переплыть Босфор и соорудить египетскую пирамиду из сахарных кубиков или лакричных палочек. — Помню, я тебя сильнее — Чонсон зажмуривая глаза начинает войну на пятнадцати квадратных метрах. Битву, в которой он заранее объявлен проигравшим, потому что достаточно взмаха длинных ресниц и обиженого взгляда из-под них, как он складывает любого вида оружие позорно поднимая лапы вверх. Глупо спорить с тем, кто превращает твои тревожные мысли в мягкие облака из сахарной ваты и набивает твои карманы упаковками желейных червяков в кислом сахаре и когда на Пака уставляются пара огромных глаз, похожих на два шарика черной тапиоки, он пожимает плечами давая понять, что забирает свои слова назад. Сердце хрустнуло и развалилось надвое, стекая по ребрам струйками сладкой кондитерской глазури с разноцветной присыпкой. Чонсон в очередной раз понял, что до головокружения влюблён и ощущалось это так, словно он снова украл парочку папирос из портсигара отца и выкурил, делая вид что он курильщик со стажем, а не восемнадцатилетний подросток, впервые держащий между зубов табачное изделие. Сону был тем, кто сотворен из обломков черничных облаков и старых карамелек на дне рюкзака, из разноцветных блесток которые продавали в магазине «все по пять», имбирного печенья с корицей и голубых плюшевых медвежат. Он отнюдь не был волшебником, но искрился магией на мили вокруг, освещая хмурые переулки куда лучше уличных фонарей. В его гардеробе были разноцветные огромные толстовки, которые едва уловимо пахли заварным кремом, масляной краской, гелем для душа с экстрактом маракуйи и белыми гибискусами. Спину украшала россыпь светлых веснушек, которые собирались в целое звёздное полотно, с созвездием андромеды и кассиопеи, о костлявые худые ключицы разбивались волны тихого океана, а в пушистых волосах наверняка вили гнездо стрижи или ласточки. Они впервые встретились когда младший босыми ногами рассекал речную гладь в осиновой роще, вокруг него прыгали пушистые белки и бегали разноцветные ежи, словно он Белоснежка зачаровавшая всех лесных существ. Неведомая никому песня звучала из его уст, отбивалась эхом об ветви одиноких деревьев, возвращаясь к Чонсону в уши, заставляя улыбку растягиваться на все лицо. Сону кажется собирал любовь во флаконы, сверху присыпая сухоцветами из васильков и блестящими крупинками песка.во всяком случае, Паку так казалось, даже если тот сидя на корточках ловил ладонями гусениц разного цвета и размера. С того момента и до сих пор, его поражало то, что младший совсем не боялся насекомых и даже не испытывал к ним какого либо рода неприязнь, наоборот, хватал и клал в кулак майских жуков, накрывал сачком бабочек или считал пятна на крыльях божьих коровок.однажды он даже соорудил дом для муравьев у них возле дома, за что потом получил от соседки, ведь их маленькие друзья расползлись по всей клумбе. Вообщем, Сону походил на лесного эльфа, в волосах которого путались еловые ветви и прятались маленькие шишки с кедровыми орехами. Притягивал к себе все самое доброе что существует, улыбался прохожим, вешал курточку за капюшон с пушистым мехом и всегда оставлял бариста чаевые, даже когда забегал в кофейню что бы взять карамельное капуччино с собой и даже, если это были его последние карманные деньги. Наверное, когда вселенная готовила младшего к появлению на землю, она скупила все мотки пряжи с названием «Очарование» и сделав свое самое лучшее творение — отпустила его в свет. — Хён, смотри, звезда, — восторженный крик, скорее даже писк и его ладонь устремляется куда то в небо, позволяя Чонсону, использовав максимально возможную скорость реагирования, созерцать маленькую падающую звезду. Они непременно загадают одинаковое желание, смысл у которого всегда один — ни за что и никогда не терять друг друга. Даже если голубое небо затмится самыми черными тучами в мире, даже если придётся есть на завтрак слёзы вместо тостов с шоколадно-ореховой пастой, даже если в магазине закончатся разноцветные парные шнурки и им прийдется ходить в белых, умирая от скуки. Быть вместе даже тогда, когда бурундуки спрячутся в норки, не желая больше выходить, когда нос щиплет минусовая температура оставляя красные пятна, когда лужи большие настолько, что мало будет целого Титаника их переплыть. Просто всегда быть рядом, собирать воспоминания в шкатулку, после прожигая их солнечным светом через обмытое волнами стеклышко. Пахнуть лавандой на всеокружье, взрываться новогодними хлопушками и любить.так, словно каждая следующая секунда — их последняя. Но при этом знать, что впереди еще миллиард новых приключений, в которых они будут гладить прохожих пушистых собак, есть мятное мороженое, пачкая об него руки и щеки, становится на носочки что бы выхватить в ладонь кусочек облака.но это будет немного позже, как только они закончат с горелыми разноцветными панкейками.