Подземные воды

Гравий, которым усыпана старая дорога, скрытая уходящими в бескрайнюю высь неба бетонным стенами, громко скрипит под подошвой массивных высоких ботинок. Кое-где среди песчинок пробивается местами пожухшая от сильной влажности трава. Стены туннеля, возвышающиеся над этим местом, построены несколько веков назад, краска, пытавшаяся это когда-то скрыть, давно обвалилась старыми хлопьями на землю и теперь чуть слышно хрустит под ногами присевшего на корточки Тэхена. Тот пытается нащупать давно заваленный камнями вход в старые подземелья, прославленные на весь мир своими легендами. Где-то там, наверху, кипит обычная жизнь. Парижане спешат с работы домой, заваленные бумагами, ждут в кафе недалеко от Эйфелевой башни своих друзей на поздний ужин и наслаждаются ещё одним накрывшим город вечером. И Чонгук с Тэхеном тоже могли бы сейчас заказать себе дымящуюся чашку кофе и только что испечённый круассан с хрустящей красивой корочкой, но им наконец выпал тот шанс, который упускать было нельзя. Неизвестный информатор, поставляющий им координаты интересных мест и удобных к ним спусков, пару дней назад сообщил, что одну из веток скандально известных Парижских катакомб закрыли из-за небольшого наводнения, экскурсии временно приостановлены, а все легальные пути к неизведанному теперь недоступны. Но есть и нелегальные. Именно поэтому они сейчас здесь, у давно заброшенного лаза под землю. И Чонгук назвал бы Тэхена чокнутым, отбитым на всю голову, если бы и сам не был таким. Днём они — звезды, сияющие с экранов, безупречно улыбающиеся миллионам поклонников по всему миру и дарящие тепло и спокойствие своей музыкой, а ночью — скрывающиеся сталкеры, нога которых ступает во все неизведанные дыры и щели, в которые только может пролезть. Так два дня назад они бегали по огромной сцене, ловя бешенные крики фанатов, тонущих в обуревающих чувствах, каждой клеточкой своего тела, обливали друг друга питьевой водой из заранее приготовленных бутылок, выставленных по краям площадки, отрывались вместе с толпой под мощные биты музыки, вырывавшейся из огромных колонок, чувствуя бегущую по дрожащей спине дорожку пота, остужающую нагретые до предела мышцы. А сейчас наконец-то выбрались из вечно удерживающих на месте рук стаффа и приехали развеяться. То, что парни так долго искали, находится здесь, под несколькими метрами земли и костей. Пальцы в профессиональных перчатках всё же цепляются за торчащий конец ветхого кирпича, тот с глухим звуком падает на гравий, задевая и утягивая все камни, которыми был заложен проход, за собой. Тэхен отходит от открывшейся дыры в стене, забирает свой походный рюкзак из рук всё это время беспокойно наблюдающего Чонгука и закидывает его на спину. Внутри едва слышно шуршат слои плотно утрамбованной одежды, о боковую тканевую стенку бьётся титановая глубокая кружка, а в одном из карманов содрогается бутылка с питьевой водой. Мужчина оглядывает слегка трясущегося младшего, цепляясь взглядом за нервно поджатые губы и наклоненные к переносице брови. Большая ладонь ложится на плечо, обтянутое теплой курткой, привлекая к себе внимание рассеянного парня. — Ты как? Порядок? — Тэхен пристально всматривается в чужие глаза, как обычно видя там целую бурю чувств. Чонгук всегда так воспринимает их вылазки и походы. На дне его зрачков клубится интерес к неизведанному, нетерпение и желание. — Д-да, всё нормально, — он приподнимает уголок губ, показывая, что готов идти дальше, но Тэхен всё же притягивает его к себе, вжимая носом в шею, затянутую водолазкой. Чон хватается ладонями за крепкие плечи, немного валясь в сторону и тихо, на выдохе, шепча: — Т-тэхен, — голос дрожит, — Можно уже в-вытащить её? Младший поднимает глаза на мужчину, поддерживающего его под локти, в уголках скапливаются первые небольшие слёзки. Тот лишь ухмыляется, опуская ладони на талию, почти нечувствующуюся под слоями ткани, и прижимая восприимчивого парня ближе к себе. — Ты всегда такой чувствительный, Гук-и, — красиво выделяющиеся костяшки рук скользят в будто сопереживающем жесте по румяной щеке, побуждая Чонгука склонить голову, отдаваясь незатейливой ласке. — Но мы же ещё не наигрались, правда? Парень рефлекторно сжимает ягодицы, заставляя пробку внутри скользнуть дальше, погружаясь ещё глубже, раздвигая мягкие напряжённые стеночки под собой. Изо рта вырывается задушенный стон, пухлые щеки все больше покрываются возбужденной краснотой из-за сжимающегося внутри возбуждения. Органы внутри делают кульбиты, рушась куда-то в пах и заставляя парня сжать бедра вместе, тяжело вздохнув в шею старшего. — Это т-ты не наигрался, гр-рязный извращенец, — Тэхен резко шлепает Чонгука по оттопыренным из-за позы ягодицам, заставляя того выгнуться вперёд. Конец фразы резко обрывается, перебитый откровенным стоном, отлетающим, кажется, ото всех окружающих старых стен. — У тебя вдруг развязался язык, Гук-а? — откровенный предупреждающий шепот обжигает покрасневшее ухо, — Забыл, как со мной разговаривать? — П-прости, — Чонгук заламывает брови в молящем жесте. В их играх нельзя забывать о правилах или придется чем-то проплатиться. Например, кожей коленей и локтей, содранной о жёсткую поверхность деревянного стола, к которому младший был привязан и обездвижен, или кончиком языка, который Тэхен иногда прикусывыет, утопая в ласках. Скоро ещё один концерт, и их очень настойчиво попросили соблюдать максимально возможную безопасность и осторожность, поэтому сейчас нарываться на споры с доминантом в их отношениях — не лучшая идея. — Пож-жалуйста, извини м-меня, — Чонгук поднимает покрасневшие из-за выступившей влаги глаза, прося одним лишь взглядом побыстрее спуститься вниз, к озеру. Там его ждёт наслаждение, там будет хорошо. И от этого кончики его пальцев, резко сжимающих жёсткую ткань куртки старшего, беспристрастно смотрящего на него, такого ослабленного и размазанного, крупно дрожат. По любимым малиновым губам скользит знакомая довольная ухмылка. — Вот так, Гук-а, хорошо. — Мужчина хвалит расчувствовавшегося парня и кивает на дыру в стене, больше похожую на бездну. Там не видно ничего, кроме резкого спуска вниз и беспроглядной тьмы. — Пойдем, милый. Не будем заставлять тебя мучаться ещё дольше. Он легко подталкивает младшего к стене, ладони соскальзывают с поясницы, отпуская никак не перестающего дрожать Чонгука и давая ему знак идти вперёд. — С-спасибо, — за такой жест следует обязательно поблагодарить. Даже когда парень наступает на отмеченные границы поведения в их таких отношениях, Тэхен остаётся любящим и заботливым. Знает, что Чонгук обожает первым осматривать новые лазы и места, даже если его изнутри распирает большое количество смазки, заткнутое пробкой, движущейся от каждого маленького шага. — Не за что, милый. — Тэхен подходит совсем близко к дыре и останавливается, опираясь на старую пыльную стену рядом. — Пошли, Чонгук-а. Уже пора.

***

Мелкие камни, перемешанные с влажным песком и пылью, осевшей здесь за несколько веков, неприятно врезаются в резиновые тапочки, явно не предназначенные для таких водоемов. Обнаженный Чонгук стоит по пояс в воде, обхватив себя руками за торс и чуть наклонившись вперёд, чувствуя наростающее жжение между ягодиц, заставляющее его плотнее стиснуть ноги вместе, не пропуская между ними мутную жидкость. Лицо покрывается испариной от высокой влажности под землёй и ощутимой температуры. Ещё несколько поворотов бесконечных туннелей назад сквозь толстый слой плотной ткани куртки пробивался скользящий по коже морозец, сохранившийся в этих стенах, но уже здесь, в небольшом тупике, затопленном грунтовыми водами, плотно сжатый воздух облепляет всё тело. Темные волосы на затылке сбиваются в сосульки, а передние пряди прилипают к лихорадочно блестящим щекам. Беспросветная темнота водяной глади наводит страх, заставляет ноги, держащие перевозбужденного Чонгука из последних сил, дрожать ещё сильнее, а коленки подгибаться. Инородный предмет внутри не перестает натирать сверхчувствительную кожу, принося долю дискомфорта и огромное желание вытащить ее и наконец заменить на что-то, способное довести его до долгожданной кульминации. Прикрытые веки подрагивают, влажный язык судорожно облизывает налившиеся кровью покусанные губы, а изо рта вновь вырываются несдержанные перевозбужденные всхлипы. Вдруг любимая горячая ладонь скользит вдоль выделяющегося на спине позвоночника, по верхушкам торчащих лопаток, по ссутуленным плечам и останавливается у основания шеи, обхватывая длинными пальцами горло спереди. Чонгук податливо откидывает голову, опуская руки и позволяя им болтаться в мутной воде. — Как тебе тут? — к спине ощутимо прислоняется чужая голая грудь, по коже пробегается ощутимая дрожь. Вторая рука, не медля, опускается на нижнюю часть живота, надавливая, вынуждая сильнее прогнуться в пояснице и жалобно пропыхтеть в склубившийся теплый воздух. Щеки краснеют ещё больше от звука перекатывающейся внутри смазки, который громко отбивается от окружающих темных стен, подсвеченных, как и всё пространство, большим фонарем. — Т-тут...тут страшно, — пальцы плавно скользят по открытому горлу, крепко его обхватывая и фиксируя почти задыхающегося парня на месте. На пояснице вдруг сквозь толщу воды ощущается давление тяжёлого члена. Таз Тэхена плотно прижимается к оттопыренным ягодицам младшего, напирая на кончик черной силиконовой пробки. — Страшно? — мягко насмехаясь. Вес ладони плавно исчезает с живота, переходя на болезненно возбуждённый член. Кольцо из пальцев сжимает ствол, а большой палец ощутимо нажимает на мокрую уретру, с которой, Тэхен клянётся, не будь тут воды, во всю текла бы смазка, пачкая всё вокруг. Чонгук отчаянно скулит, сразу же обрываясь из-за усилившегося давления на гортань, ртом хватает тяжёлый воздух, а с нижней кромки ресниц срывается первая хрустальная слеза. Старший довольно урчит, слизывая влажную дорожку с красной щеки, и начинает медленно водить по перевозбужденному стволу ладонью. — Скажи спасибо, что на нас сейчас не пяляться сотни черепов, которых в остальных ответвлениях наверняка навалом. Воздух заканчивается, лёгкие начинает приятно жечь, будто внутри полыхает огонь. Парижские катакомбы, прежде всего, известны горами трупов, захороненными где-то в этих стенах, и только один Бог ведает, почему Чонгук с Тэхеном на них не наткнулись. Или кто-то заранее позаботился об этом. — С-сп... Сп-пасиб-бо, — доносится хрипло. Тэхен жадно ухмыляется, отпуская ладонь и цокая, скорее всего, завтра на этой прекрасной шее расцветут следы ладоней. А раз так, то можно позволить себе ещё кое-что. Мужчина резко разворачивает Чонгука к себе, подхватывая его, будто тряпичную куклу, неспособную самостоятельно ходить, но, судя по дикой тряске не держащих его перевозбужденное тело ног, он бы сам и не смог дойти до стены этой небольшой пещеры. Сильные руки сжимают смуглые мокрые бедра, которые тонкой плёночной обхватывает пелена тяжёлого воздуха, кожа горит под пальцами, а Чонгук, повисший где-то в своих мыслях, начинает откровенно ластиться к Тэхену, прижавшему его к ободранной каменной поверхности. Чонгук рефлекторно обхватывает чужую талию своими ногами, вжимаясь промежностью в красиво блестящий в свете фонаря член, немного покачивающийся под собственным весом. Поясница изящно выгибается, принимая крепкие ладони на себе, лопатки упираются в старый влажный кирпич позади, кое-где даже поросший мхом. Мягкая кожа неприятно трётся о жёсткую рыхлую поверхность, но боль полностью заглушают прикосновения. Прикосновения рук на пояснице, вжимающих тело в стену. Прикосновения пальцев, скользящих по красивым мышцам бедра и останавливающихся у краев припухшего ануса, выбивающие очередной хриплый выдох и крик в ответ на легко выскользнувшую из глубины пробку и ощутимо потекшую по мягко вошедшим горячим подушечкам пальцев смазку. Прикосновения чужой упругой возбужденной плоти к собственному пульсирующему, налившемуся кровью до предела члену. Прикосновения мощного таза к своим покачивающимся голым бёдрам, прикосновения взмокшей щеки, слегка покрытой пробивающейся кое-где щетиной, к подставленному открытому горлу. Прикосновения томного взгляда, в котором ручьями течет любовь, нугой тянется вожделение и полыхает страсть. Здесь и сейчас, у подземного небольшого озера Чонгук в очередной раз тонет в Тэхене и не хочет выбираться. — Гук-а, — тихо, куда-то в ухо, за которое забились беспорядочные мокрые пряди волос, — Не отключайся. Чонгук сильнее выгибается, чувствуя проезжающуюся по раскрытой возбужденной дырочке увесистую головку, от которой к коже ягодиц парня тянется ниточка вязкой смазки. — По-по... — слова не связываются в предложения, вырываются лишь плаксивые стоны. По щекам стекают маленькие слёзки удовольствия, — Пож-жалуйст-та... Пожалуйста! Тэхен слышит откровенную мольбу, откидывает движением головы мешаюшиеся отросшие волосы назад, крепче удерживая талию цепляющегося за него Чонгука и плавно входя в податливое нутро, раскрывающееся только для него. Бедра соединяются под смесь стонов, всхлипов и тихого «пожалуйста» куда-то в толщи разгоряченного воздуха. Мужчины стонут в унисон от долгожданных, таких прекрасных прикосновений. Прямо там. Под кожей. Член с громкими хлюпами смазки выходит из тела, утягивая за собой необрывающиеся нитки жидкости, и входит обратно с яркими хлопками бёдер и налившихся семенем яиц, грузом повисших и бьющихся о нежную покрасневщую кожу чувствительных ягодиц младшего. — Давай, Гук-а, — мощный толчок, выбивающий весь воздух из лёгких. — Я м-могу? — он поднимает слезящиеся глаза на старшего. Тот выглядит таким чертовски довольным и вкусным, что Чонгук облизал бы его сейчас, если бы мог дотянуться. Капля пота срывается с идеального носа, капая в ложбинку над верхней губой, черные волосы свились в плотные мокрые кудри, а на висках проступают напряжённые вены. — Да, милый. — малиновые губы приближаются к чужим, томно выдыхая, захватывают чужие и мягко посасывают, даря такую нежную ласку на самом пике. — Ты можешь. Чонгук оглушительно кричит, забрызгивая семенем свой напряжённый живот и прислонившийся вплотную торс старшего. По щекам размазываются слезы, пальцы, дрожа, из последних сил цепляются за крепкие подставленные плечи, а ягодицы украшают сказывающиеся по коже белые бусины спермы Тэхена. Мужчина опускает Чонгука на землю, поддерживая под поясницу, чтобы тот не упал на не стоя́щих нормально ногах. Пальцы цепляют торчащий из рюкзака уголок большого пледа. Ткань расстилается по камням, а сверху устало ложатся два шумно дышащих тела. — Мне п-понравилось, — слабый чонгуков голос охрип, сквозь него всё ещё пробивается остаточная дрожь, — Но нам всё т-таки жопа от стаффа. Тэхен приподнимает голову, критично осматривая лежащего на животе парня рядом с собой, подмечая заметные даже сейчас, в темноте и свете фонаря, отметины на шее, бедрах, покусанные губы, красные щеки со стянутой от высохших слез кожей, раздраженные лопатки, потёртые о стену. — К черту стафф, — ладонь заботливо-мягко ложится на поясницу, заключая льнущего к нему Чонгука в объятья. — К черту их всех, когда мы только вдвоем. Младший слабо улыбается, оправляясь от застелившей глаза неги, и жмется ближе. — И я тебя люблю, Тэхен. — остывающий лоб трется о сильное плечо, — И я тебя.