Пламенеющий закат

      Холодный, промозглый ветер неприятно задувал под ткань, заставляя едва заметно повести плечами. Осень веяла прохладой, и тонкая белая рубашка с несколькими расстёгнутыми пуговицами была явно неподходящей одеждой для такой погоды. Но сейчас мне не хотелось думать о возможной болезни или холоде; всё, о чём я думал, давно вышло за грань переживаний о себе. Не помню, когда в последний раз переживал о своём благополучии, да и в целом о ком-либо.       Казалось, словно сердце заледенело ещё в детстве, когда отец рассказал о моих будущих обязательствах. Не полностью открыл плотную занавесу кровавого, ужасного, омерзительного мира, где властвовали денежные средства и алчность. Тогда я понял, что все те взрослые люди, что так любили ходить к отцу на званные вечера, были лишь очередными пешками на игральной доске мафии. Всё это сложно, запутано, почти непонятно, однако со временем мне удалось разобраться во всех важных манёврах, вещах, которые могли погубить меня, как наследника мафии. Отец давно погубил меня, как личность, обычного человека, сломал, дабы собрать свою собственную конструкцию, соорудить удобное для себя оружие. Вторую копию. Получилось ли у него?       Однажды Кенго сказал мне:       — Не подавайся чувствам. Они погубят тебя, остановят в самый неподходящий момент и потянут вниз. Чувства сделают тебя слабее, Ичиро.       Это единственное, о чём я мог позволить себе горячо поспорить с отцом. Потому что чувства никогда не были слабостью. Правильные чувства. Если правильно выбрать человека, он может стать не только опорой, но и второй, дополняемой частью. Сделает сильнее.       Именно поэтому у отца не получилось сделать вторую копию себя. Мне это и не нужно было. Хотелось быть личностью, человеком, что мог быть самим собой.       Отец во многом был не прав, пусть я знал, что цель этого – сделать меня сильнее, готовым перенять большой бизнес. Большую ответственность, вечную ношу на плечах. Звучит страшно, на деле ещё страшнее, кто бы что не говорил. Я понимал все его действия, пусть никогда и не одобрял, потому что не хотел мириться со своей непростой участью. Часто противился Кенго.       Однако сейчас, когда буквально час назад мне позвонили с вестью, что он умер от сердечного приступа прямо под операционными лампами, всё моё нутро почти болезненно сжалось. Глупый, но понятный страх сковал лёгкие тугой удавкой, не давая вдохнуть на протяжении двух минут. Я едва не выронил телефон на асфальт, думая, что всё кончено. Я должен был быть готов. Но я чувствовал, что не готов. Чувствовал, что рано. Рано, слишком рано, ещё немного.       Времени, однако, больше не было. Не осталось. Пожалуй, я даже себе никогда не признаю, что на самом деле испытывал обычный человеческий страх. Из-за того, что больше никто не сможет меня поправить, объяснить, научить и даже поучить. Казалось бы, радуйся, однако ничего радостного здесь в помине не было. Я не скорбел по отцу так, как скорбел по банальной опоре позади себя.       Сказать, что первый день после публичного заявления о смерти Кенго прошёл сложно, – не сказать ничего. В штабе было неспокойно, все подопечные ходили натянутыми по струнке, не говоря уже о мне самом. Некоторые злорадствовали, некоторые радовались, а другие же – продумывали очередные планы, как добавить мне проблем. Все же так любили это делать, занимательное увлечение, портить кому-то жизнь, не так ли? Особенно своим врагам. Очень увлекательное занятие. Но не когда ты – тот самый враг.       И освободиться, отдохнуть хотя бы пару минут от всего этого откровенного хаоса мне удалось лишь ночью. Около двенадцати часов я вышел из своего уже надоевшего кабинета, не понимая, куда можно направится. Существовало ли вообще место, где не достали бы молодого босса? Кажется, такое ещё не придумали, – думалось изначально мне, однако идея сама пришла в голову. Крыша. Жил я в высокоэтажном здании, и достать ключи в этом месте не так просто, однако есть большой льгот – здание полностью принадлежало Мориямам. То бишь теперь уже мне по праву. С этим проблем не возникло.       Однако, придя на крышу, я не смог сказать, чем руководствовался для сего решения. Усталостью, интересом, потребностью в одиночестве? Как бы там ни было, а ответы на вопросы мне не было времени искать, потому я спокойно воссел на выступающем бетоне прямо на самом краю. Вид внизу определённо несколько настораживал; как никак, а это восьмидесятый этаж. Светящиеся под ногами здания ослепляли, а небосвод спереди придавал некоторое расслабление. Кажется, это именно то, что мне нужно было. Некий адреналин, который заставлял полностью сбиваться с тревожных мыслей.       Вот так вот, сидя на холодном бетоне на самом краю крыши, я тупил глазами бесконечную ночную гладь, от которой уже становилось не так муторно. Одиночество оказалось куда более приятным, чем думалось; оно почти мне не знакомо. Так или иначе, я находился среди людей, а здесь, на последнем этаже небоскрёба, всё было по-другому.       На миг даже показалось, будто я – абсолютно обычный человек со стабильной жизнью. Давно пора забывать подобное, выкидывать глупые надежды.        Мысли, не только "мечтания", отбились почти сразу, когда я отдалённо заслышал приближающиеся шаги. Позволил себе внутри перебрать всевозможные варианты исхода событий и того, кто же там может быть. Кого могло вообще, чёрт возьми, принести на саму крышу? Неужто даже здесь меня нашли?       — Ичиро.       Знакомый голос заставил остаться на месте, даже не оборачиваясь на источник звука позади. Мне не нужно было смотреть, чтобы распознать обладателя сего голоса. Я бы никогда и ни с кем не спутал этого человека, как бы не хотелось признавать. Натаниэля просто невозможно ни с кем спутать, пусть сейчас его голос звучал почти так же устало, как я себя чувствовал. Ему тоже не просто. Он тоже устал и хочет хоть капли свободы. Если не подводит память, Веснински по моему приказу за сегодня избавился от пяти недоброжелателей. Возможно, именно от знания, что мы так или иначе в одной лодке, я сказал:       — Не ожидал тебя здесь увидеть.       — Ты против?       — Даже если бы и был, ты бы не стал уходить, — покачав головой, я кивнул на место подле себя, почему-то так и не повернувшись на оппонента. — Садись.       И Натаниэль сел. Сел аккуратно, но не от страха, а просто из-за нежелания отпугивать атмосферу, повисшую вокруг. Он так же устремил взгляд вперёд, на бесконечно тянущиеся здания вверх, и свесил ноги с крыши. Мы сидели в абсолютной тишине, как ни странно, никто не смел её нарушить первым, пока Натаниэль не достал из кармана брюк свои крепкие сигареты и зажигалку с откидной крышкой. Огонёк пламени завораживающе блеснул среди почти абсолютный тьмы, когда Нат зажёг сигарету, после чего привычно предложил мне, не курящему человеку. Душой ненавидел этот горький, тяжёлый запах дыма, вечно раздражаясь, когда Веснински при мне начинал закуривать. Естественно, его совершенно не волновало моё обоснованное недовольство.       Однако сегодня он показался мне не таким уж отвратным, как ранее. Иначе я не могу обосновать, почему выхватил из рук Натаниэля пачку и зажал между губами новую сигарету.       — Воу, — со смешком выдохнул парень, чиркая передо мной зажигалкой, дабы я смог поднести к ней кончик. — Видимо, твой день действительно дерьмовый, раз сам Ичиро-не-курящий-Морияма закурил. Ты хоть не задохнёшься?       — Заткнись, — несильно толкнул его в бок, из-за чего Веснински подло и тихо засмеялся, вновь переведя взгляд на полную луну. — Если я не курю при тебе, это не значит, что не курю вообще.       Это была неправда. В последний раз я закуривал сигарету, когда Веснински забрал его отец, откуда он через три дня вернулся с изрезанным лицом, изувеченным до гематом телом и сломанной рукой; перелом был открытым. Кажется, тогда мою нервозность, ярость, было видно за километры. Тогда я вожделел жестокой мести, разделаться с Натаном вручную, вспомнить ему каждый шрам, оставленный сыну. Именно тогда никотин, пробравшийся в лёгкие, спас меня от злости и отчаяния; я долго не хотел признавать причину такого поведения.       Сейчас же никотин спасёт меня от страха будущего. Это не должно быть так значимо, чтобы браться за табачные изделия. Что же за причина найдётся потом?       — Вот как, — спустя некоторое время хмыкнул Натаниэль, вырывая из мыслей. — Что ещё я о тебе не знаю?       — А тебе так хочется узнать?       — А почему нет? — Веснински вдруг повернулся вбок для того, чтобы положить голову на холодный бетон, укладываясь на крышу спиной. — Ты весь такой а-ля скрытый, серьёзный мужчина, тогда как сам едва поспеваешь держать эту планку.       — Будто бы у меня есть выбор, — покачал головой я, прежде чем неожиданно подсесть поближе и переложить голову Натаниэля на свои колени. Веснински, явно не будучи против, всё равно вопросительно изогнул бровь, на что у меня быстро нашёлся ответ: — Поверхность холодная. Простудишься, а ты мне с соплями и кашлем не нужен.       Парень, смотря снизу, нагло ухмыльнулся, так и говоря: "ни капли не верю". Этот бесцеремонный негодяй всегда был проницательным, слишком самоуверенным.       — Ложь. Я и только я буду нужен тебе в любом виде. — Как и ожидалось, Веснински от начала и до конца светился самовлюблённостью.       — А может, не только ты и ты?       И кто я такой, чтобы отказать себе в лёгком поддразнивании? Нат делал так на регулярной основе – трепал нервы, – так почему бы не воспользоваться его же оружием?       — Никому не под силу затмить меня, — тем не менее Натаниэль стойко держал своё лицо. Но я, будучи слишком хорошо знакомым с его характером, прекрасно видел, как в голубых глазах промелькнула острая тень. — А если кто-то посмеет занять моё место, то, боюсь, оно не достанется никому.       — Своими замашками собственника ты напоминаешь мне себя.       — С кем поведёшься, того и наберёшься.       Демонстративно закатывая глаза на правдивое замечание, я поддался порыву вплести пальцы без перчаток в рыжую копну волос. Занятно перебирая между фалангами мягкие локоны, мне подумалось, что после прихода парня всё стало как-то просто. Тревожные мысли отошли на задний план, а метания так и вовсе казались уже не такими значимыми, как прежде. Появилось что-то вроде ощущения безмятежности, будто бы мы просто сидели на краю крыши, потому что так захотелось, а не для того, чтобы избежать ответственности, пусть и ненадолго.       — Не уходи так больше. Без предупреждения, — вдруг серьёзно произнёс Веснински, смотря на меня с лёгкой морщинкой между бровями. Всё ещё удивляюсь быстроте смены его настроения. Как по щелчку пальца. — Я обрыл весь чёртов штаб, чтобы найти тебя. Удивлён, что никто из твоих громил тебя не увидел.       — Так было запланировано с самого начала, — вяло усмехнулся я, продолжая бережно перебирать медные кудри. — Но ты меня всё равно нашёл.       — Только благодаря своей интуиции. — Веснински гордо вздёрнул подбородок. — Ну и встроенной слежки на твоём телефоне.       Я заметно нахмурился, показывая своё негодование. Должно быть, на Веснински не работала моя скрытность, потому ему не составило труда поставить трекер на смартфон, который всегда лежал в кармане. Больше привычка, чем надобность, хотя в последнее время мне всё чаще стали приходить звонки, пусть совсем не важные, как можно подумать. Иногда я даже едва не засыпал на разговоре с партнёром по бизнесу, не то из-за усталости, не то от самой нудности диалога, который больше смахивал на монолог.       — Пора менять телефон, — покачал головой и, будто в подтверждение своих слов, несильно потянул Ната за волосы. — Давно хотел обновить.       — Меняй хоть три раза в сутки. Всё равно я установлю на него слежку, — флегматично фыркнул Натаниэль, совершенно не побоявшись таких слов. — Я же должен следить, чтобы твоя задница не попала в неприятности.       — Мне не пять лет.       — Правильно. Но проблем от тебя иногда больше, чем от пятилетки. — Веснински тихо, но подло рассмеялся, когда я несильно щёлкнул его по лбу, предпочитая не думать, почему этот смех заставил уголки моих губ едва заметно приподняться.       Я так на него засмотрелся, что не почувствовал, как сигарета в руке догорела до фильтра. А ведь ещё не сделана ни одна затяжка. Решая, что это нужно исправить, я только поднёс к губам её кончик, как её тут же перехватил Веснински, едва докурив свою собственную. Вот же засранец.       — Что за дела?       — Не нужна тебе эта гадость, — сказал парень так, словно сам не выкуривал по пачке в день. — Ты куришь, когда тревожишься. Поделись своими мыслями со мной. Я лучше никотина.       — При этом не менее ядовитый, — на грани слышимости выдохнул я, смотря на то, как Веснински выжидающе покосился, делая последнюю затяжку и выбрасывая окурок в свободный полёт. Среди огней ночного города невозможно было уследить за его падением. — Это личные загоны. Не столь важно.       — Если бы было "не столь важно", ты бы не попёрся на крышу посреди ночи, — правильно подметил Натаниэль, немного поёрзав головой на коленях. Мне пришлось вновь немного укрепить хватку в его волосах, дабы тот не делал лишних движений. Всё же не на первом этаже находились. — Скажи мне правду, Ичиро, я знаю тебя не первый год и могу распознать, когда действительно всё нормально, а когда происходит вот это.       Слова Ната – правда, хоть это действительно были личные загоны, слабости, которые должны быть припрятаны глубоко внутри. Оголять душу – не моё. Оголять душу при ком-то – определённо не моё. Но взгляд Веснински был настолько проницаемым, что складывалось нешуточное впечатление, будто он уже прочитал во мне всё, просто требует рассказать лично. Это поведение не могло не приводить в некую настороженность, потому как ранее никому ещё не удавалось так легко читать меня. Конечно, не считая отца.       Видимо, Веснински заметил, как упрямо я молчал, дабы не сорваться и не вылить абсолютно все беспокойства, отчего он решил начать первым.       — Ты волнуешься из-за гибели отца?       Он почти попал в точку, и это не могло не удивлять, пусть уже не так, как раньше. Но если я открою рот, то выговорю всё от начала до конца, что так сильно терзало ещё с самого утра. Ноша тревожности слишком долго не покидала моё сознание, а сейчас я был на той самой точке кипения, когда хотелось рассказать обо всём, особенно Натаниэлю. Он, пожалуй, был единственным ближним человеком, который понимал меня, как личность, а не как босса мафии. Веснински-младший видел во мне не того, за кого принимали все остальные.       — Я не волнуюсь из-за его смерти. Намного больше меня беспокоит чёртов синдикат, который теперь полностью на мне. У меня нет никакой поддержки и человека, что сможет вовремя предостеречь.       — Быстро же ты меня отмёл, — голос Веснински приобрёл почти обидчивые нотки, а голова его осуждающе покачалась. Когда же мой вопросительный взгляд стал нетерпеливым, парень соизволил ответить, переведя взгляд с высоток на меня. — Ичиро, у тебя есть я. Я не Кенго, но ты точно не один.       Не один.       — По сути, мне никто и не нужен, чтобы исполнять свои обязанности.       Договорить я не успел – Нат бесцеремонно перебил меня, не желая слушать нечто подобное:       — Прекращай. Мне известно про твою безупречную планку идеального босса мафии, которая лжива так же, как и весь твой вид перед подопечными. Вот при них ты можешь плести такой бред, они поверят, не сомневайся. Но при мне нет смысла это говорить. Я никогда не поверю твоему образу.       Я не мог не отвести взгляд, показывая, что ответить мне нечего. Слова Веснински острые, резонные, но правдивые настолько, что просто не хотелось этого признавать, не хотелось даже смотреть в ясные голубые глаза. Любого другого я бы не стал слушать, даже заострять внимание на словах, но дело в том, что Натаниэль никогда не был "кем-то другим". Никогда не был второстепенным.       — Я с тобой до тех пор, пока ты от меня не откажешься, — почти шепотом сказал Натаниэль, и это прозвучало почти как обещание. Его ладонь, тёплая и гладкая, вдруг потянулась к моему лицу, ненавязчиво оглаживая кожу щеки. Я с усилием воли подавил в себе желание прильнуть к прикосновению, заставляя держаться на месте.       — Знаю, — всё таки выдавил из себя я, стараясь держать голос ровным. Тема была неприятна и не желаема; мне всё ещё непросто говорить с кем-то о своих слабостях, потому лучшим вариантом было просто свернуть с разговора. Глупо, несерьёзно, но так я и сделал: — Почему ты вообще сюда пришёл?       Натаниэль, естественно, заметил мой мотив, но благоразумно промолчал, за что я ему был втайне благодарен. Не хотелось вновь задевать, да и в общем продолжать разговор в том же русле.       — Я говорил. Потому что переживал. — А вот Натаниэль мог говорить всё так, как оно есть на самом деле. Мог озвучивать мысли вслух, не ограничивая себя глупыми рамками. Конечно, парень всё ещё не являлся открытым человеком, однако он просто другой. — Ты знатно потрепал мне нервы. Я уж думал, ты вниз сигануть решил, когда увидел тебя на крыше.       Это предположение вызвало у меня сдержанную ухмылку.       — Глупости. Суицид – сильный поступок слабого человека. То бишь под моё описание это не подходит. Я никогда не оставлю всё так долго и трудно построенное на самотёк.       Меня удивило, что Нат даже подумал о таком. Мысли о лишении собственной жизни в моей голове никогда ещё не проскальзывали. Думал, что если кто-то когда-то убьёт меня, я буду ему благодарен – он избавит меня от клейма наследника, – но я никогда не отниму у себя жизнь сам, своими руками. Глупый поступок, импульсивный и эгоистичный.       — Кто знает, что в порыве эмоций ты можешь тут сотворить, — фыркнул Нат, перед тем как вновь сесть и свесить ноги с крыши. — Но в какой-то мере я даже благодарен, что ты пришёл именно сюда.       — Почему же?       — Мы смогли поговорить.       Я повернул голову на Натаниэля, завороженно глядя на то, как тот улыбается. Его кудри, полностью растрепавшиеся из-за моих пальцев, развивал несильный ветер, а в глазах присутствовал ясный блеск, который точно не был отражением горящих высоток напротив. На это я мог бы смотреть целую вечность и забываться. Натаниэль – единственное, что позволяло мне забываться.       — Мы смогли поговорить, — зачем-то повторил я.       — В следующий раз думай где-то в другом, более безопасном и, желательно, тёплом месте.       Лицо Натаниэля вновь озарила улыбка, а его пальцы бегло щёлкнули меня по носу. Эта ужасная привычка всегда раздражала, до вот только сейчас я даже не обратил на это внимание, будучи с концами увлечённым рассматриванием лица перед собой. Я и не успел заметить, как в один момент мы оказались настолько близко, что едва не соприкасались носами. Приятное обволакивающее тепло разлилось по моим лёгким, согревая, когда губы Натаниэля мягко втянули мои в необычайно чувственный поцелуй. Обычно он отличался требовательностью и настойчивостью, но ни один из нас так и не захотел его углублять. Будто не смели этого сделать.       Ощущать его губы на себе было чем-то сродни успокоения. Его ловкие, медленные движения приятно дурманили рассудок, заставляя позабыть о осенней прохладе на улице.       — Пойдём во внутрь. Тебя продует, — теперь уже очередь Веснински говорить это, как только тот с усилием смог разорвать постепенно разгорающийся поцелуй.       Мне не хотелось, чтобы это всё заканчивалось. Но так же понятно, что навсегда остановить один момент невозможно, как бы подсознательно не хотелось. Это жизнь, и она ждать не будет. Возможно, именно по этой причине я всегда жил моментом.       Ушли мы через минут десять, когда я сполна насытился губами Натаниэля, а он – моими. Нам обоим было до чёртиков холодно, но внутри каждый чувствовал непривычную теплоту. Я знал, насколько всё сложно, и что завтра нам вновь придётся делать вид, словно мы – не больше, чем просто коллеги по работе. Однако только лишь я буду ждать ночи, чтобы встретится с ним вновь, раскрыть очередную маленькую частичку себя и просто прожить момент.       Один момент, который я несомненно отложу в потёмках своей памяти, части себя, которая чувствует.