Ожидание весны

      Про верховного жреца Анубиса всегда было множество слухов — говорили, что сама смерть следует за ним след в след; говорили, что именно так пахнет загробная жизнь — пахучей смолой и битумом, запахами, что никак не выветрятся с его церемониальной одежды.       Сколькое бы не обсуждали о нём за спиной, сколько бы не пытались преодолеть страх перед беспристрастным жрецом, что никогда не появлялся на публике без привычной маски жреца, исход оставался один — обычные люди боялись его, а сам он относился к этому с невозмутимым спокойствием.       Ничто не могло поколебать его стальную уверенность в себе и верность правилам и традициям.       Ничто.       Сайно порой подолгу замирает, наблюдая за тем, как жрица из храма Бастет, ярко улыбаясь детям, снующим возле святилища, гадает маленьким проказникам; вряд ли она, самими Богами отмеченная, действительно пользовалась своим даром ради забавы, и всё же дети ей каждый раз искренне верят. Она водит по их крошечным ладоням, покрытыми разъеденными из-за жаркого песка мозолям, и — Сайно, стоящий слишком далеко, читает по губам, — приговаривает: эта линия — линия счастья, и вижу я по ней, что жить тебе долго-долго и счастливо-счастливо.       И улыбается, Боги, улыбается так, что забывалась любая истина — словно никогда он её и не знал, и не сумел бы выучить вновь, ведь в тот момент, когда эта жрица, эта вечно-улыбающаяся, совершенно солнечная и прекрасная жрица замечает его, её улыбка обращена уже ему одному — словно она знает некую тайну.       В этот момент Сайно всегда разворачивается и уходит — дел у него достаточно, и все они — куда важнее, чем греться в мимолётном внимании жрицы из чужого храма.       Санера — так её зовут. Её калазирис не пропитан ни запахом пахучей смолы, ни битума — за ней всегда тянется шлейф свежесобранных фруктов и ягод. По имени к ней обращаются редко — для всех она была, есть и будет жрицей храма, пророком Бога. Её служение Бастет — как и служение Сайно Анубису, — было предрешено ещё с детства. Оба они родились под счастливой звездой своих Богов — оба были ими отмечены.       Имеет ли право тот, кто служит стражем порядка в загробном мире, греться в лучах детей солнца?       Каждый фестиваль Бастет празднуется в их краях с размахом; вдоль реки разливается приятная слуху мелодия ситр и флейт, а обычные горожане, не связанные с Богами, веселятся вдоволь. Всеобщее веселье и смех подпитывается пролитым вином, а жрицы и жрецы Бастет становятся ещё любимее народу, чем в обычное время. Кто не будет любить их, воплощающих собой волю Богини всего самого светлого, что есть в мире?       — Скучаете?       Мягкий голос Санеры слышится внезапно; поступь её, точно у кошки, легка и неслышна, способная застать врасплох. Ровно как сейчас — Сайно, укрывшийся в тени храма, лишь издалека наблюдал за весельем на улицах, скрестив руки на груди. Он не вздрогнул, но всё же почувствовал себя потревоженным — обернувшись на улыбающуюся ему Санеру, Сайно хмыкнул.       — Мне казалось, что все жрицы давным-давно ушли на празднование.       — Порой даже празднование наскучивает, — Санера тихо смеётся, щуря свои кошачьи глаза, — приятно чувствовать себя любимой народом, и всё же… душа требует тишины и покоя. У вас никогда не было жажды перемен?       Сайно хмыкает, прежде чем коротко произнести:       — Нет.       Санера продолжает улыбаться ему — мягко и понимающе.       Мягко она касается его плеча — в совершенно мимолётном касании, но оно воспринимается не меньше, чем солнечный ожог на коже. А после — понимающе произносит:       — Звёзды шёпчут мне, что видят, как чья-то душа запуталась, не имея возможности принять собственные чувства. Надеюсь, что у вас в жизни всё хорошо.       Вновь улыбка на прощание, а после — тихие, неслышные шаги прочь. Хочется одновременно и уйти самому, как можно дальше от неё, и попросить её остаться, задержаться, пусть даже взамен она попросила бы присоединиться к празднованию — и сразу же после этой мысли накатывает бессильная, усталая злоба на самого себя.       Это недостойно верховного жреца — желать внимания и тепла жрицы чужого храма.       Это недостойно честного и справедливого человека — воспринимать каждую улыбку, брошенную в его сторону, как нечто значимое, сохраняющее в себе сакральный смысл.       Знает же, что она улыбается всем.       Действительно знает — знает и принимает, не пытаясь опровергать этот факт.       И всё равно ищет дорогу в её храм. Всё равно заходит, ступая по выложенным камнем полам, зная, что в разгар празднества в храме всегда остаётся лишь одна жрица — хранить веру своей Богине, как и на случай, если посетившие город паломники захотят совершить приношение.       Он застаёт её в главном зале — ночь, вступившая в своё законное правление, накрывает храм тьмой, которую едва разгоняют горящие факелы. Колонны отбрасывают длинные тени, и всё же ничто не может затмить понимающую улыбку Санеры.       Успели ли звёзды прошептать ей о его приходе? Раскрыли ли тайну его намерений? Осудили ли уже его, готового нарушить собственные заветы?       Пусть так.       Сайно снимает маску Анубиса, с которой успел срастись духовно — не удаётся чувствовать себя одетым без неё. Этот жест — отражение его обнажённой души перед ней — не как жреца, не как отмеченного Богом, но обычного человека, поддающегося искушениям.              И Санера принимает его — не как жрица, не как отмеченная Богиней, но как обычный человек, жаждущий тепла и любви.       Одной рукой придерживая маску, второй — Сайно, не встретив сопротивления, касается ладони Санеры. Руки её — мягкие, не знавшие работы в поле, и Сайно их в почтительном, высказывающем всё уважение, на которое он только способен, жесте целует. Он находит в себе силы лишь для того, чтобы прикрыть глаза, наслаждаясь этим священным мгновением, когда есть право насладиться шёлковой кожей, обласканной солнцем.       Санера улыбается ему так, как улыбалась каждый миг до этого — с принятием и пониманием, точно задолго до этого момента зная, что он, рано или поздно утомлённый собственными душевными метаниями, придёт к ней.       В конце концов ей, одарённой Богами на умение истолковывать шёпот далёких звезд, не составило бы труда догадаться, что он, запутавшийся в собственной правде верховный жрец, будет готов ради неё совершить ритуальное путешествие на фестиваль Опет — своими силами бы проделал весь путь от Карнакского храма до Луксорского, чтобы заслужить милость Богов и заслужить возможность с гордостью принять её внимание. В его понимании — любовь нужно заслужить, имея сердце, что будет легче перса истины. Но он, привыкший достойно провожать людей в последний путь, не имеет права судить о собственной праведности.       На то право есть лишь у Богов, которыми ни он, ни она не являются.       Санера мягко касается его волос, проводя по ним вниз, а после — касается щеки.       В её понимании любовь — праздник, длиною в жизнь, полный смеха и радости, вина и сладких фруктов, и иногда — лишь иногда, — с отпечатком грусти.       Она, привыкшая указывать верный путь запутавшимся людям, готова взять на себя ответственность за то, чтобы Сайно, позволивший себе принять свои чувства, не пожалел о своём выборе.