Разгони тьму, о, халазия

      На границе ночи и утра, там, где рассветная дымка едва касается сонной земли, Хону снился сон. Каждую ночь он был одним и тем же, точь-в-точь, не отличить, но зачастую он либо не помнил его сразу по пробуждении, либо запоминал отдельные моменты, осколки, которые развеивались в течение дня.       В этом сне, тот, другой он приходил к нему молчаливой тенью и протягивал источник всех бед. Кромер. Каждый раз как в первый — когда рациональному Хонджуну поначалу показалось, что ему приснилась какая-то ерунда, а затем он нашел песочные часы на столике рядом. Вот и во сне он раз за разом получал в свои руки эти проклятые часы, после чего просыпался в холодном поту и неосознанно нервно оглядывался по сторонам.       Зачастую он отрубался прямо за своим столом в кабинете, не в силах удержать тяжелеющие веки, и в лучшем случае вырывал свои два-три часа беспокойного сна из жестоких лап реальности. Но с определенного момента даже во сне он не мог как следует отдохнуть. Все в группе заметили, что лидер стал еще более дерганым, чем прежде, и заблаговременно прикусывали языки, чтоб не попасть тому под горячую руку, — все, кроме Сонхва, разумеется, который вместо того, чтобы тактично промолчать, принялся катать ему истерики. Из лучших побуждений, разумеется. Ради здоровья лидера и слаженности команды, никак иначе.       В свете висящего на волоске от капитального провала плана по оккупации Академии, найти подход к которой оказалось даже сложнее, чем они ожидали, Хон категорически не справлялся. Уровень его пассивной агрессии, при любом удобном случае перерастающей в активную, зашкаливал настолько, что доставалось даже безобидным стульям, имевшим несчастье оказаться на пути злого и уставшего лидера.       В один из дней дошло до того, что Хва в приказном порядке объявил всем двадцатичетырехчасовой выходной и с нецензурными криками запер капитана в его одиночной каюте — в смысле, в спальне, — перед этим зачистив все пространство от каких-либо записей, книг и прочих средств, с помощью которых Хон мог бы загрузить себя работой.       Уровень его усталости к тому моменту достиг той отметки, на которой он почти не спорил.       Поначалу он не мог заснуть, продолжая думать о плане, который все никак не поддавался минимизации возможных рисков. К тому моменту, как его начало клонить в сон, он, оглядевшись вокруг, узнал до боли знакомую обстановку.       Свет, льющийся из окна. Темная фигура. Кромер, стоящий на столике рядом.       По спине Хона прошел холодок.       — Не пугайся, — тихим, шелестящим голосом сказало его отражение в темных одеждах. — Я пришел поговорить.       — Ты когда-нибудь оставишь меня в покое?! — закричал он в ответ, вскочив с дивана. — Даже во сне от тебя спасения нет…       — Если бы ты не был настолько занят, что к моменту, как твои глаза закрываются, ты практически теряешь сознание, я бы давно оставил тебя в покое, — усмехнулась его копия. — Хотя, признаю, не мне тебя судить.       — Меня судят все, кому не лень, — отрезал Хонджун. — Не привыкать.       — Знакомо, — пожал плечами его собеседник. — Так и будешь огрызаться или все же послушаешь, что я скажу?       Медлил. Практически разрешения спрашивал — не то, что в прошлый раз, когда он нагло всучил ему Кромер и испарился прежде, чем Хон успел что-либо осознать.       — Я… видел тебя… вас всех, в музее.       — Не напоминай, — мрачно отозвался хала-Хон. — Если тебя интересуют тонкости нашей коммуникации, то, увы, ты не по адресу. Меня в целом мало беспокоит, каким образом и почему я смог с тобой связаться, однако это полезно. В прошлый раз я не мог сказать тебе всего.       — А сейчас можешь? — саркастично заметил Хонджун.       — Чуть больше, — усмехнулся тот. — Некоторые шишки тебе все еще предстоит набить самостоятельно. Но речь не о том. На каком вы этапе?       — «Престиж».       — Немногим быстрее нас, — пробормотал хала-Хон. — Будь осторожнее. Защита Академии абсолютна.       — Уже заметил, спасибо за ценную информацию, — съявил Хон в ответ.       — Но есть лазейка.       С этого момента их разговор наконец перестал быть обменом язвительных комментариев и превратился в совместное обсуждение будущего плана. Хала-Хон рассеянно кивал, выслушивая идеи Хонджуна, после чего поделился зацепками, о которой мальчишка, предоставивший немало информации об Академии, умолчал от страха подставить свою семью под удар. Кусочки пазла в голове Хонджуна постепенно складывались, рисуя ту самую общую картинку, за которой он пытался угнаться все последние дни.       Оставался лишь один вопрос.       — Зачем? — спросил он, заметив, как его отражение притихло. — Зачем ты нам помогаешь?       — Зачем я отдал тебе Кромер? — отозвался тот. — Ответ тот же.       — И каков же он?       Стоило ему задать этот вопрос, как его веки разомкнулись и он проснулся.       Если в первый раз Хонджун подумал, что хала-Хон связался с ним лишь для того, чтобы передать ему информацию, то на второй раз он начал сомневаться, а на третий окончательно убедился, что дело было не только в этом. Для того, чтобы они могли общаться, капитану приходилось спать больше, чем он успел привыкнуть, однако по итогу толку от него было гораздо больше, чем когда он сутками сводил себя с ума планами и схемами и практически кидался на своих друзей. Больше всех эта перемена, естественно, порадовала Сонхва, который решил, что его радикальные меры заставили лидера наконец одуматься. Хон не спешил его разочаровывать и рассказывать, что теперь он ложился спать лишь для того, чтобы продолжить работу во сне.       Правда, все чаще и чаще их разговоры стали уходить от темы, причем инициатором этого, на удивление, становился сам Хонджун.       — Где ты сейчас? Можешь связаться со своими? А они, что, тоже могут вот так общаться с… с собой во сне?..       Этот и еще тысяча других вопросов не давали ему покоя. Сначала технические детали, относительно которых ответ был прост: понятия не имею, где мы, да, связь поддерживаем, нет, только мне удается говорить с тобой, почему — не знаю. Потом в игру вступили вопросы чуть более провокативного характера — о том, как они докатились до жизни такой, кем были до Стриктленда, как познакомились, — большую часть из них хала-Хон откровенно игнорировал, отвечая настолько многозначительным взглядом, что Хонджун начинал чувствовать себя любопытным идиотом.       Однако его отражение почему-то совсем не избегало тех вопросов, которых не хотелось задавать самому Хону.       Началось все просто: в один из дней он ненароком пожаловался на Хва и его гиперопеку, на что хала-Хон сначала усмехнулся, а затем откровенно расхохотался. Правда смех его был странный, болезненный будто, с ноткой горечи.       — Когда мы начинали общаться, я и подумать не мог, что он настолько помешан на контроле, — поделился тот. — Я думал, это у меня задвиг на определенности, а получилось так, что из всех нас именно он всегда докапывается до деталей, особенно когда дело касается чьего-либо самочувствия. Невыносимый.       Хонджун сразу приметил, что тот говорит о своем Хва с какой-то едва заметной… теплотой? Трудно было назвать то, что менялось в его голосе в такие моменты, этим словом, но другого подобрать не получалось. Он был и бы рад не развивать эту тему, но его язык оказался быстрее выставленных барьеров.       — А вы с ним?..       Заметив резко похолодевший взгляд в ответ, он тут же пожалел о сказанном.       — Нет, — отрезал хала-Хон. — Все в прошлом.       — Но… Почему…       Хонджун не мог сказать, когда именно он заметил за собой определенные странности, будто он иначе относился к Сонхва с самого начала. Даже в мыслях он не решался назвать это… чувство каким-либо подходящим словом, боялся. Сначала боялся, что окажется дураком, а затем это все перестало иметь какое-либо значение.       Но память о душевных метаниях сразу заприметила, что тот, другой он, тоже выделяет Хва из остальных каким-то особым способом.       — …когда я был тобой, я тоже об этом думал, — все же заговорил хала-Хон, ударив по больному. — Больше, чем стоило, больше, чем мне бы того хотелось. Все ломал голову, спать спокойно не мог, но решиться тоже не мог. В итоге… решился не я.       Наверное, в его словах Хонджуна должно было зацепить что-то другое. Нет, наверняка он должен был обратить внимание лишь на то, что глупые чувства, которые он носил в себе с первого дня их знакомства, оказались взаимными, это должно было его порадовать… Но вместо этого внутри стало холодно совсем от других слов.       когда я был тобой       — Наперекосяк все пошло с самого начала — мы оба слишком долго тянули, — тем временем продолжал хала-Хон, будто он сам хотел наконец хоть кому-то высказаться на этот счет, даже если самому себе. — К тому моменту мы все уже были поглощены общим делом, и на остальное не оставалось ни времени, ни сил. И то, что могло стать источником хоть сколько-то положительных эмоций, превратилось в проблему.       Хон слушал, не смея перебивать, не смея даже поднять на него — на себя — взгляд. То, о чем ему говорили, было слишком похоже на то, что он сам представлял себе в худших сценариях, и пусть надежда на то, что все как-нибудь да сложится, еще не окончательно покинула его, в глубине души он давно знал, что ничем хорошим это не закончится.       — Молчишь? Понимаю, я бы тоже на твоем месте молчал. Ладно, слушай, раз уже спросил, — усмехнулся его собеседник. — Мы стали ругаться еще больше прежнего, и от этого все, мягко говоря, были не в восторге. Хва из гиперопеки перекинулся в натуральную паранойю, а я срывался на нем… В общем, не самые приятные воспоминания, как ты понимаешь.       — И вы… решили все закончить? — решился подать голос Хонджун.       — Вроде того, — медленно, нерешительно кивнул хала-Хон. — Преодолев желание придушить друг друга, мы поговорили. И я сказал, что не могу сделать его счастливым, когда на мне висит груз ответственности за предстоящие события.       — Ты хочешь сказать, что… — ниточки в его мыслях переплетались воедино, и от осознания вывода его охватило ужасом. — Между ним и революцией ты выбрал свои никчемные амбиции?!       — Можно и так сказать, — безразлично к его оскорблению отозвался тот.       — Да как ты мог так с ним поступить! — подскочил на месте Хон от ярости.       — О, не волнуйся, — язвительно усмехнулось его отражение. — Он тоже выбрал революцию.       После того разговора Хон весь день не мог найти себе места. Заперевшись в кабинете под предлогом последних приготовлений к штурму Академии, он не открывал дверь даже отчаянно прорывавшемуся к нему Хва, который грозился выбить дверь. В итоге его, кажется, убедили успокоиться Минги и Юно, по крайней мере, Хон слышал их голоса, после чего все затихло. Он надеялся в ночи проскользнуть в свою спальню, хотя встречаться со своим ночным собеседником желания не было никакого, но Сонхва проявил свое настырство и перехватил на пути к кровати.       — Ты в порядке? — нервно схватив его за локоть, Хва смотрел в его глаза со смесью страха и облегчения.       — Просто хотел побыть один, — тихо отозвался Хонджун, все еще надеясь избавиться от этого разговора как можно быстрее.       — Мог бы предупредить! — прошипел Сонхва, утаскивая его за собой на кухню, тихо, чтоб не разбудить остальных. — Я места себе весь день не находил, зачем-то наорал на Уёна…       — Куда ты меня тащишь?       — Сейчас ты выпьешь чашку чая, успокоишь свои и мои нервы и пойдешь спать, — в приказном порядке отчитал его тот.       — Да не хочу я никакого чая!       Чай ему, естественно, пришлось выпить. Хва проследил, чтобы Хонджун опустошил всю чашку до последней капли. Хмурое лицо капитана все не давало ему покоя, и потому он начал допытываться, в чем же проблема, если они довели все предстоящие в ближайшее время планы до совершенства, а это, до недавнего времени, было всем, что Хона беспокоило.       Он сдался на одном из многочисленных вопросов — сболтнул, что паршиво спит, и для того, чтобы его не заставили выпить еще литр этого мерзкого варева, осторожно принялся рассказывать. Только ради этого, убеждал он себя.       О том, как ему снился один и тот же сон. О хала-Хоне и его участии в составлении их планов. О том, что халатиз все еще живы, хотя и сами не понимают, как и почему.       Умолчал лишь об одном — обо всем, что связано с самим Сонхва.       Той ночью Хон спал без сновидений.       — Много глупостей натворил? — ехидно поинтересовался хала-Хон следующей ночью. — Я все думал, что бы сделал на твоем месте — побежал признаваться в любви? Нет, слишком боязливо. Скорее, попытался бы разделить свою головную боль в моем лице с собратом по несчастью, я прав?       Это пугало. То, насколько хорошо его понимали. Хонджун все чаще ловил себя на неутешительном предположении.       — Зря решил играть в молчанку, — вздохнул тот. — Я понимаю, что в твоих глазах в ближайшее время как источник информации я для тебя бесполезен, но ты ошибаешься. Не только ты строишь планы.       — Говори или проваливай, — огрызнулся Хонджун, несмотря на подступившую к горлу панику.       — Узнаю интонации, — вновь поддел его хала-Хон. — Через сколько начинаете в Академии?       — Пять дней.       — Через семь штаб раскроют.       Сказать, что это не входило в планы Хонджуна, — это ничего не сказать. Их штаб был лучшей базой из всех возможных, они там прижились, вновь стали чувствовать себя в каком-то подобии безопасности…       — И ты молчал, ублюдок?! — сорвался Хон. — Мы обсуждали с тобой план до мельчайших деталей! И ты не счел нужным предупредить об утечке, так?       — Ты ничего не сможешь изменить.       Вот так просто. Потому что он лучше знает. Потому что он старше, опытнее, видел больше, умнее. Хонджун и так чувствовал себя идиотом половину времени, когда они разговаривали, но нет, хала-Хону требовалось раз за разом подчеркивать свое превосходство во славу своего раздутого эго.       — Я бы мог… что-то придумать…       — Не мог бы, — отрезал хала-Хон. — Я не смог.       — И ты предлагаешь мне просто сидеть сложа руки и ждать, пока придут за нашими головами?!       — Думаешь, я для этого тебя предупреждаю? — холодно поинтересовалось его отражение.       Все это было слишком. В начале, когда они были переполнены идеями, было сложно потому, что было слишком много всего, что надо было делать, о чем думать, что решать. Теперь же эти ночные рандеву начали совсем выводить Хона из несуществующего равновесия, он почти чувствовал, как его выдержка трещит по швам. Все пытался прикинуть — сколько между ними разница? Год? Два? Пять? Сколько времени ему потребовалось, чтобы превратиться в… это?       Поначалу он успокаивал себя тем, что они просто разные, потому что его путь сложился иначе, но чем больше проходило времени, тем больше ему казалось, что другой он — не из параллельной реальности.       Возможно, это просто он из того мрачного будущего, которого Хонджун боялся больше всего.       — Прекращай истерики, — продолжал тем временем тот. — И слушай, что ты будешь делать.       Несмотря на все душевные терзания, несмотря на откровенное нежелание в свете последних дней слушать хоть что-то из того, что говорит этот ублюдок, Хон заткнулся.