Бумажная рыбка

— Хэ-сюн, Хэ-сюн, смотри сколько всего мне подарили! — восклицает Цинсюань пораженно. Его глаза радостно блестят при виде огромной горы валентинок и коробочек с конфетами. Неизвестно, как они помещались в его модный рюкзачок, пока он не высыпал их на свою кровать, но он с воодушевленной кропотливостью собирал их все в течение всего дня. — Мгм, кто бы мог сомневаться, — мрачно отзывается Хэ Сюань, лениво складывая руки на груди. Цинсюань всегда относился ко дню Святого Валентина с не то детским, не то щенячьим восторгом, несмотря на то, что на памяти Хэ Сюаня проводить его ему было не с кем. Он лишь таскался весь день со своим мрачным лучшим другом, отпугивая тем самым от себя всех адекватных людей, которые хотели бы с ним познакомиться, но ещё не привыкли к жуткой «тени» местного солнечного юноши. Который год. Впрочем, который год ни один из этих двух фактов не противоречил тому, что Ши Цинсюань исправно получал десятки открыток и гору шоколада. Большинство, конечно, было от друзей и приятелей: парня любили, что в школе, что в университете, удержаться от шанса сделать ему приятно милыми словами или чем-то вкусным было невозможно, тем более, когда он потом так искренне радовался. Хэ Сюань и сам этим промышлял, только не в форме цветных бумажек, конечно. Было так же и множество романтических признаний на красных сердечках, которые Цинсюаня заставляли улыбнуться тоже, он даже хранил их в ящике комода вместе со всеми остальными ровно год до следующего февраля. Но, тем не менее, так ни на одно и не ответил. А количество валентинок, тем временем, все росло с каждым годом по мере того, как Ши Цинсюань становился краше. Хэ Сюань не удивлен ни капли. Цинсюань своей солнечной согревающей все живое улыбкой и искренней радостью заслужил каждую. Ши Цинсюань сам тратил весь день на вырезание глупых сердечек из всех возможных оттенков цветной бумаги, рисование на них схематичных, но милых котиков и зайчиков, и милых ванильных комплиментов и признаний в безграничной любви, после чего ходил и раздавал их всем своим многочисленным друзьям, знакомым, соседям, преподавателям, сестрам друзей — мэй-мэй обожала его за это, Хэ Сюань и сейчас видит в горе валентинок ответное сердечко от сестрёнки. Всё это, конечно же в компании Хэ Сюаня, который обреченно вздыхал, но послушно сопровождал Ши повсюду, даже позволял Цинсюаню заставлять его помогать вырезать чертовы сердечки. В качестве благодарности он отдавал Хэ Сюаню почти весь шоколад, который получал в этот день. Сейчас, впрочем, в этой вываленной на покрывало горе виднелось даже больше конфет, чем мог бы за раз осилить даже Хэ Сюань. — Ахахах, — Цинсюань весело, заливисто смеется, когда видит его мрачное лицо. — Ах, Хэ-сюн, не ревнуй! Хэ Сюань и не ревнует, что за бред. Хэ Сюаню этих нарезанных тонкими белыми руками сердечек тоже перепадало исправно каждый год, и они были даже более креативными и щедрыми на детали, чем те, что Цинсюань преподносил другим. Каждый раз столбики иероглифов на них становились длиннее и аккуратнее, восхваляли в Хэ Сюане всякие глупости, половины которых в нем и не было вовсе, по типу доброты, заботы, внимательности. Можно было бы даже подумать, что это были одни из тех безликих открыток, которые Цинсюань вручал не слишком близким знакомым, настолько светлым и милым был образ в них по сравнению с реальным Хэ Сюанем, но это глупое «Хэ-сюн» пронизывало каждую из них вдоль и поперек. В последние два года слова любви в них присутствовали тоже, но они лишь дразнили своей двузначностью. Конечно же Цинсюань его любит, недаром же своим лучшим другом зовет, в самом деле. У него вообще взаимная страстная любовь со всем чертовым миром. — С чего бы мне ревновать? — вздергивает бровь Хэ Сюань безразлично. Цинсюань не ведётся, улыбается мягко, лукаво, глаза блестят как-то по-лисьи, знающе. Так довольно и счастливо, что Хэ Сюаню почти слепит глаза. Он хочет чувствовать раздражение, но, откровенно говоря, если Цинсюань так счастливо улыбается, он готов стерпеть тот факт, что причина тому — чье-то чужое внимание. — Ах, Хэ-сюн, какой ты глупый, — улыбается Цинсюань ласково. Он тянется рукой к красно-бело-розовому вороху бумаги и картона и аккуратно цепляет пальцами бумажный уголок, бережно вытаскивая одну из валентинок. Хэ Сюань смотрит на это спокойно, непроницаемым взглядом, но Цинсюань своей уверенности не теряет. —Ты правда думал, что за всем этим я не замечу твою? Кусочек бумаги в его руке и впрямь выделяется из общей массы. Он не розовый, и не в форме сердца, и, откровенно говоря, он не валентинка вовсе, а аккуратное, сделанное из простой белой бумаги оригами рыбки. Но оригами не были редкостью для февральских коллекций Цинсюаня — он сам приучил своих друзей к этому, когда в девятом классе учился делать бумажных журавликов, и самых удачных раздавал всем подряд. Хэ Сюань тогда забрал себе самого первого, кривого, но сложенного так упрямо и искренне. Он ещё долго лежал в его учебнике по биологии. С тех пор Цинсюань иногда дарил и получал на Валентинов день бумажные цветы, или тех же журавликов. Если рыбка среди них и выделилась бы, то точно недостаточно, чтобы приписать её Хэ Сюаню. Как минимум потому, что он никогда никому ничего не дарил в этот день. По этой же причине, при наличии доказательств, что рыбка была подброшена им, это не сможет быть принято за простой дружеский жест. — С чего ты взял, что это от меня? — лениво ведёт плечом Хэ Сюань. На рыбке нет даже ни единого иероглифа, чтобы узнать его почерк. На ней вообще не написано ничего, даже глаза не нарисованы. В самом деле глупо предполагать, что ее автор боялся, что она останется незамеченной в горе валентинок всех форм и цветов, ведь очевидно, что на это он как раз и рассчитывал. И все же эта глупость была неприкрытой истиной. — Я всегда пытался представить, как бы выглядела валентинка в твоём исполнении, если бы ты однажды сделал одну, — задумчиво произносит Цинсюань, ведя кончиком пальца по острому краю бумажного плавника. — То мне представлялось что-то чёрное, то что-то совсем простое. То и вовсе я был уверен, что даже имей ты чувства к кому-нибудь, предпочёл бы выражать их действиями, а не словами. Последнее предположение, к слову, правдиво. — Но увидев её я сразу понял, что именно так оно и должно было выглядеть, — улыбается Цинсюань нежно, любовно глядя на рыбку в своих руках. Как он в принципе выцепил её взглядом в ворохе бумаги — загадка. Эта улыбка Хэ Сюаню нравится и заставляет что-то в его груди странно сжаться, но он все равно предпринимает упрямую попытку. — Это не от меня. — А если я её разверну? — вздергивает бровь Циньсюань лукаво, и вот на этом моменте Хэ Сюань не выдерживает и позорно отводит взгляд. — Она же тебе нравится, у тебя рука не поднимется её разворачивать. Выбор на сложное оригами пал именно по этой причине. Знание, что Цинсюань не станет портить аккуратную ровную рыбку, и потому никогда не увидит слова написанные на бумаге внутри, почерк которых точно узнал бы. Мягкая улыбка не спадает с лица Цинсюаня, пока он бережно оглаживает рыбку кончиками пальцев, не решаясь тревожить точено сложенные углы. — Ты прав, — кивает он в итоге. Его улыбка, когда он поднимает взгляд на Хэ Сюаня, делается ещё шире и ярче. — Но может в таком случае, ты скажешь мне, что там написано, вслух? — Хм, много же ты хочешь, — хмыкает Хэ Сюань, скорее по привычке. Улыбка Цинсюаня не меркнет, лишь становится более лукавой. — Очень много, — кивает он. — Уже давно. Получив это откровение, Хэ Сюань не выдерживает и отражает его улыбку на своих губах. А после наклоняется и задевает этими губами ухо Цинсюаня в ласковом шепоте.