повенчанные звездами

***

— Ай-ай-ай! — Дазай одергивает руку от противня и трясет ею в воздухе. — Ну, говорил же, обожжешься! — Сигма недовольно мотает головой, даже не глядя на Дазая. — Я предлагал помочь. Вот, познавай плоды самостоятельности.    Дазай цыкает, почти готовый показать язык. Но он воздерживается, решая, что уже достаточно взрослый, чтобы справиться как с противнем, так и со своим поведением. — Чуя должен почувствовать мою любовь на полную! Если ты начнешь мне помогать – это испортит весь обряд приготовления любовного печенья! — Любовного печенья, — скептически мычит Сигма, — ты шизофреник.  — А мне кажется, Чуя и так каждую ночь чувствует твою любовь по полной, — из-за двери высовывается Гоголь. — Ну, или отдает, там как знаешь, — смеется он, за что почти получает кухонным полотенцем. "Почти" только потому, что Дазай его кинул, и у Гоголя оказалось достаточно реакции, чтобы улизнуть обратно в зал.    Подготовка ко Дню всех влюбленных идет полным ходом. Неожиданно для всех, Дазай отнесся к празднику подозрительно воодушевленно. Более того, попросил составить компанию, пока готовит подарок для Чуи. Необычно это как минимум тем, что последний месяц Дазай ходил как в воду опущенный, а здесь взял себя в руки и побежал драться с Купидоном за звание вестника любви. Сигма с Гоголем сопротивляться не стали, редко увидишь Дазая таким. Подарки друг для друга они уже подготовили, поэтому внезапная партия домашних кексов и забавных печенюшек в (не самой ровной) форме сердца им сюрприза друг для друга не испортит.    — Ты сто лет не готовил, с чего решился? — спрашивает Сигма, увлеченный вырисовыванием разных узоров на своей партии печенья.   Дазай молчит пару секунд. Сигме могло показаться, что его не услышали, но как только он открывает рот, чтобы повторить, Дазай отмирает и резво пожимает плечами.    — Не знаю, просто странное чувство на душе. Вот знаешь, или сейчас, или никогда. Как будто у меня больше не будет шанса побыть для Чуи любящим парнем-домохозяином.    Сигма скептически вскидывает бровь, но не высказывает и половины настоящей обеспокоенности о ментальном состоянии Дазая.    — И правда шизофреник. — усмехается он. — То есть ты перерезал и обжег все пальцы только потому, что у тебя предпраздничный мандраж с ежедневной тревогой на пару?    Дазай снова цокает. Сразу становится понятно, что он жалеет о выказанном беспокойстве. Даже не пытается скрыть разочарования, которое испытать может только непонятый гений.    Печенье за кексом, карамельный крем за шоколадной крошкой, и все наполняется сладким ароматом домашней выпечки. Пока за окном тихо падает снег, на кухне гремит посуда и шумят три голоса: переговариваются, подпевают песням, включенным на колонках, смеются. Темнеет, а снегопад все не кончается. За ненастьем во тьме улицы не видно ничего, хоть с фонариком иди — заметишь, что искал, только впритык. Пищит духовка. Последняя партия печенья готова.   — Метет как в крайний раз. — ворчит Гоголь, глядя в окно.    Дазай молча кивает. Сказано невероятно точно. По крайней мере, именно так оно откликается у него на душе: настоящей новой истиной. Именно тем, что все эти часы вертелось на языке, но никак не формулировалось в полноценную мысль. Тревога не отступает даже в присутствии друзей – аномалия.    — Да хоть конец света, — противореча трусости собственного сознания, встревает Дазай. — Дайте только Чуе подарок подарить.   — Ну ты бы не каркал, Ромео. — фыркает Гоголь. — Некоторые здесь планируют дальше завтрашнего дня.    — “Каркал”? — недоумевающе склоняет голову Дазай. Гоголь смеется, но никак не объясняется. Это вошло в привычку: он вставляет фразы из родной речи, и дай Бог, если Сигма рядом, чтобы разъяснить. Если нет – понимай как хочешь.    Сигма появляется в комнате только через десять минут. К этому моменту карканье Дазая не заботит. Сигма наставляет того как непутевого малолетнего сына: подарок в лоб не дари, будь вежлив, если не понравится – не истери, при себе держи контрацепцию (ну так, на всякий случай). Как будто это первый и последний День влюбленных, который Дазай проводит с Чуей. Хотя, на самом деле, если считать на пальцах, уже третий.    Обнявшись с друзьями, Дазай закрывает за ними дверь и впадает в прострацию. Три года. Они с Чуей вместе уже три года. Может, так себе подарок у него для такого срока? С другой стороны, Чуя пробовал его выпечку всего раз, и отзывы были исключительно положительные. Непонятно, чего Дазай тогда спасовал и бросил попытки готовить в принципе. Странно и то, что сегодня ни с того ни с сего решил попробовать. Как будто неведомая сила двигала Дазаем и все шептала на ухо: "сейчас или никогда".    Так он жил всю прошедшую неделю. Ничего криминального или сверхъестественного, просто позволял себе больше в пределах адекватного. Задумавшись об экспериментальности, он решает, что и о завтра переживать нет смысла. Это не годовщина, просто маленький праздник, так что ничего феерического и необычного от него не ждут, нужно успокоиться и наслаждаться моментом.    С теми же мыслями начинается его утро.    За окном все так же падает снег. Кажется, день влюбленных может сорваться из-за того, как непривычно успело замести Йокогаму.      «…представители мировой церкви считают, что образовавшиеся за ночь провалы в земле…»   Дазай фыркает и переключает канал. Каша остывает, пока он ищет, чем занять мозг во время завтрака.   «…количество самоубийств достигло…»   Он закрывает твиттер. Нет, в такой день как-то не до смертей.    «Эй, вечером все в силе?»    Дазай обращает внимание на всплывшее окошко мессенджера. Главный поставщик серотонина и виновник обожженных пальцев наконец-то проснулся.    «Я вчера вырубился сразу после работы, сорян..»   Дазай улыбается. Чуя такой умилительно глупый, невозможно просто. Он вызывает в Дазае целую кучу противоречивых эмоций: злит до того, что смеяться хочется. Тоску, из-за которой хочется прижаться к его груди и рыдать, пока не закончатся силы. Любовь. Любовь, за которую хочется убивать, за которую он готов убивать. За которую он бы убил.    Говорят, за настоящую любовь обычно не убивают – это светлое чувство, которое должно освещать путь любому, к кому снизойдет. Но вот за ощущение дома убивали не только на словах. И если кто-то посчитает, что убить за ту необъятную любовь, которую Дазай испытывает к Чуе – это странно, тогда он готов убить за дом. Потому что именно так ощущается Чуя. Как топящаяся дровами лесничая изба посреди промерзшего заснеженного леса. Стоит увидеть издалека валящий из трубы дым – и сразу понимаешь, что сейчас окажешься в крепких и теплых объятиях.    «Я подумаю над прощением. Жду.»   К пяти вечера запели птицы. Как будто летним утром перед рассветом. С подоконника подтекает снег. Дазай переводит взгляд на окно — светит солнце. Он откладывает ноутбук и выходит на балкон: здесь неожиданно тепло. Снег слепит глаза из-за солнца в зените. Бред какой-то. Дазай щипает себя за руку, пока пытается вспомнить хоть один научный термин, который объяснит это явление. Может, он все еще в кровати, и все это – затянувшийся осознанный сон? Но боль от щипка ощущается как обычно, значит, не спит.      «Ты это видишь?»     «Вижу что?»   Дазай закатывает глаза.     «Солнце в зените»     «На улице метет, какое нахрен солнце»       «Ты адекватный?»   Дазай отправляет фотографию. Чуя до конца не верит ему и сто раз отмахивается, даже успевает разозлиться на то, что Дазай никак не может закончить шутку. В конце концов, он приходит раньше назначенного времени, чтобы проверить, не окончательно ли его парень сходит с ума. Дазай не оценивает такое ярое сопротивление, но не обижается, потому что сам не уверен в ясности своего сознания.   — Да еб твою мать! — заявляет Чуя с порога. — Какая же духотень, ссаный бред. — сначала он хочет скинуть куртку на пол, но под пристальный взгляд Дазая пристыженно вешает на крючок.    — Ну что, убедился?    — Завали.    Дазай усмехается.    Между прочим, за полтора часа, которые понадобились Чуе, чтобы собраться, он успел подготовить квартиру к ужину. На неделе даже заморочился и купил дорогое вино (что тоже входило в “позволю себе чуть больше обычного”), хотел разлить по стаканам, но в квартире стало непривычно жарко, так что он оставил его в холодильнике до поры до времени. Успел приехать доставщик с едой, пошутил что-то про конец света. Дазай мысленно фыркнул, прикол не оценил и чаевые не оставил.    Чуя достает из рюкзака коробочку и тут же прячет ее за спину. Дазай любопытно тянет голову, пытаясь разглядеть хотя бы цвет, но Чуя упрямо качает головой и наклоняется в ту сторону, в которую тянется Дазай.     За столом они оказываются к закату. Они точно не добирались до кухни настолько долго, чтобы солнце с зенита упало за горизонт, но Дазай подозрительно быстро привык к странностям.   — Ну глянь как заморочился! — Чуя упирает руки по бокам и присвистывает. — Что, все сам готовил?    Дазай пожимает плечами.    — Конечно, за ночь научился.    Чуя машет в его сторону рукой. Дазай разливает холодное вино по бокалам и садится за стол – напротив Чуи. Чужие волосы в свете закатного солнца похожи на рыжеющие по осени в горах Аомори листья. Лучи отливают на кожу с побледневшими веснушками, и Чуя смешно хмурится, когда солнце лезет в глаза. Дазай сидит, подпирая голову руками, и не пытается скрыть любования. В какой из прошлых жизней он был настолько хорошим, чтобы в этой быть с Чуей? Как так вышло, что самый невероятный (во всем) человек, которого Дазай когда-либо встречал, согласился строить с ним отношения? Три года подряд, стоит Чуе появиться в поле зрения, Дазай не перестает думать о том, насколько счастливый билет ему удалось вытянуть.    — Хочешь устроим ночной пикник? — внезапно предлагает Чуя.   Дазай глупо и быстро моргает, пытаясь обработать вопрос.    — Посреди зимы?    — Слушай, зимой тут и не пахнет. — Чуя спокойно кивает на окно. Снега не осталось, кажется, вот-вот из земли полезет свежая зеленая трава, и голые деревья зазеленеют. — Честно говоря, здесь в принципе ладным не пахнет, так что, если это окажется нашей последней ночью, почему бы не провести ее под звездами?   Дазай щурится.    — И давно ты такой романтик?    — С самого начала. — усмехается Чуя, закидывая в рот суши.    Дазай выдыхает и, не веря в собственное согласие, качает головой. Он и правда уже верит в конец света. Тревога покинула его, как только Чуя оказался в квартире, но сейчас он понимает, что на душе настолько спокойно, что это кажется ненормальным. Как будто буйный океан превратился в мертвые воды: волны замерли, рыба всплыла, корабли потонули, а обломки застряли в водорослях и тине.    — Тогда нам понадобятся десерты. — стул отодвигается с характерным скрипом, пока Дазай поднимается. Он открывает шкаф и достает белую коробку, украшенную нежно-фиолетовой лентой. Коробка оказывается перед Чуей, и тот любопытно разглядывает ее, как зверек, которому принесли новую игрушку. Пару раз взглянув на Дазая и поймав одобрительный кивок, Чуя расплывается в восторженной улыбке, пока тянет за край ленты.    Коробка разделена на две части: в одной шоколадные кексы в глазури и креме, посыпанные розовыми конфетами, а в другой шоколадное печенье в форме сердечек. Чуя выглядит искренне удивленным. Он десять раз водит взглядом с Дазая на коробку, заставляя чужие щеки покрываться румянцем.    — Ты…— Чуя пытается посмотреть Дазаю в глаза, но тот отворачивает голову. — …сам это сделал?    Дазай молчит. Все это кажется ему ужасно неловкой и глупой затеей. Через пару секунд тишины он все же тихо мычит, робко кивая.    — Какой кошмар! — восклицает Чуя, заставляя Дазая изумленно вскинуть брови. — Ой, нет, — он мотает головой, — не подарок, а я! Я кошмар! Я-то тебе купил, а ты мне сам сделал…теперь понятно, почему у тебя руки в пластырях! — Чуя подрывается со стула и берет руки Дазая в свои. Нежно целует ладони, их тыльную сторону, кладет на свою щеку и трется как маленький глупый котенок, ищущий ласки.   — Мне не терпится попробовать, поехали сейчас, — торопит Чуя, — но для начала, — он отстраняется от Дазая и убегает из кухни. Тот озадаченно выглядывает за дверь, но к тому моменту Чуя уже возвращается. Он несет в руках красную коробочку.    Внутри оказывается небольшая подвеска с персиком. Дазай тут же вспоминает, почему это персик: это было первое, что пришло ему на ум, когда Чуя спросил о любимых цветах. Пускай цветов персика на подвеске нет, но в самом плоде он видит цельность и завершенность. Начало их отношений он действительно мог сравнить с цветком персикового дерева: нежным, хрупким, ветер мог сорвать его и сбросить в грязную лужу. Никто не стал бы есть его в таком виде, никто не стал бы даже любоваться. Сейчас их отношения превратились в плод: полноценный, зрелый, сладкий. Без сомнений, любой хочет, чтобы такой висел в его саду, любой захочет сорвать и надкусить, даже если это будет последним, что он сможет съесть в принципе. Но Дазай с Чуей надежно охраняют сад, заботливо взращивая плод вдали от лишних глаз.   Чуя смущенно чешет затылок. Он хочет объясниться, но не успевает открыть рот — Дазай целует его в щеку.   По дороге к холму на черно-фиолетовом небе одна за другой зажигаются звезды.      «В Чикаго самолет с 70 пассажирами…»     «…подземный источник, извергающий огонь и воду…»     «Сохраняйте спокойствие и по возможности не выходите из дома.»     «…землетрясение унесло жизни…»   Дазай делает радио потише. Чуя открывает окно, в него задувает по-настоящему летний ветер. Он достает из пачки сигареты, фиксируя руль коленями.    — И все это происходит прямо сейчас? — Дазай прикусывает губу, хмуря брови.    — Звучит как наебка. Ну типа, массовый пранк от СМИ. — Чуя равнодушно пожимает плечами и выпускает дым в окно. Помогает мало, из-за ветра все равно заносит назад. Дазай цокает.   — И внезапные плюс тридцать в феврале тоже часть пранка? — он нагло забирает у Чуи сигарету прямо из губ, когда тот хочет повторно затянуться. Чуя ошарашенно смотрит на него, кажется, еще секунда – и брови поднимутся так высоко, что станут частью челки.    — И давно ты у меня вернулся к курению? — усмехается тот.    — Ну, раз уж у нас тут в самом деле намечается конец света, — Дазай пожимает плечами, — смерть от курения в ближайшее время мне точно не грозит.    Чуя улыбается, осуждающе мотая головой.    Дазай расстилает скатерть для пикника на самой верхушке холма. Земля успела прогреться удивительно быстро. На самом деле, складывается ощущение, будто ее прогрело изнутри. Дазая почему-то совершенно не волнует ни один тревожный звоночек (и даже прямые предупреждения по радио), как и днем, сейчас на душе непривычно спокойно.    Чуя вытаскивает из машины корзинку и садится рядом. Под их ногами расстилается город: сверкающий, разноцветный. Где-то внизу ходят люди, хотя, если верить радио, они заперлись дома. Может быть, Чуя и Дазай сейчас единственные, кто остался снаружи. Одни, ничем не обеспокоенные. Телефон Дазая разрывается от оповещений, он украдкой смотрит: десять пропущенных от Гоголя, двадцать от Сигмы и один от мамы. Мама не звонит ему уже несколько лет. Видимо, мир действительно летит к черту. Дазай хочет сказать, что им стоит собраться с мыслями и найти укрытие (непонятно, правда, от чего), пока не стало поздно, но как только он переводит взгляд на Чую, сразу забывает все, о чем хотел спросить.   Чуя разливает вино по бокалам. Выражение его лица спокойно, в рыжих волосах больше не теряется солнце — они потемнели, ровно так же, как потемнели голубые глаза. Чуя на закате – масляная картина, Чуя в ночном свете – кадр из драматического фильма. Его молодые черта становятся печальными, но он не выглядит сожалеющим или загруженным, это мудрая печаль, смутная; от ощущения такой ты успокаиваешься и принимаешь вещи такими, какие они есть.    Вдалеке звучит сирена.    Дазай ложится на скатерть, и теперь ему кажется, что с каждой минутой земля становится теплей.    Звезды на небе красивые. Ночь уже полностью успела взять свое, луна сегодня полная. Легкий ветерок колышет сухую траву, доносит до Дазая глубокий аромат чужого одеколона.    — Эй, кажется, это не пранк. — Дазай поворачивает голову в сторону улыбающегося Чуи.    — Нашел что сказать. — беззлобно закатывает глаза он.    — Получается, это конец?  — Странно спокойно, да?    Чуя кивает. С сиреной звучат предупреждения, но никто из них не пытается разобрать сказанное. Лежа на спине, Дазай чувствует, как по холму проходит вибрация.    — Слушай, может, в другой вселенной ты бы согласился выйти за меня замуж? — Чуя придвигается к Дазаю. Он смотрит в глаза – в душу – и Дазай, в таком глупом вопросе, не видит ни намека на шутку.    Другая вселенная звучит невероятно. Хотя еще вчера вечером конец света звучал на том же уровне.     — В другой вселенной мы бы были другими людьми, уточни.    Чуя щурится, Дазай любуется складкой между нахмуренных бровей.   — Допустим, мафиози?    Дазай смеется.   — Бери реалистичнее.    Чуя, кажется, обижается, но ненадолго. Его всегда привлекала идея боевиков, сражений, все эти пушки, ножи. Дазай не разделяет, но задумывается над тем, что стоило подарить нож вместо печенья.    — Скажем, ты бы был актером, а я дизайнером.    Теперь Дазай мечтает об ином мире. Случайно он осознает, что через несколько часов или минут от этого – родного – ничего не останется. Но он особо не сожалеет. Сигму и Гоголя видел вчера, а самое дорогое, что он успел обрести за двадцать лет жизни, сейчас рядом.   — Тебе бы пошло быть актером. Ходил бы в образе, задирал нос. — ехидничает Чуя. Дазай слегка толкает его в плечо. Чуя заливается смехом.   Под ногами слышится грохот. Земля дрожит. Ветер воет, беспокоит деревья в лесу за спиной.    — А если бы у нас было больше времени в этом мире, — теперь Дазай придвигается к Чуе ближе. Он прячет взгляд, будто стесняясь вопроса. — Ты бы вышел за меня?    Чуя приподнимает его лицо за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.    — Спрашиваешь еще. — в его нежной улыбке Дазай видит возможность. Нет, уверенность. Уверенность в существовании “других” миров, в которых у Осаму Дазая и Чуи Накахары все закончится счастливой глубокой старостью.   — Тогда и я готов выйти за тебя. В любой из вселенных. — шепчет Дазай в самые губы.    Выключается свет в городе под ногами.   — Тогда звезды сегодня будут нашими свидетелями. — Чуя накрывает губы Дазая своими. Он чувствует горький привкус вина и сладкий запах чужого шампуня. Дазай слышит, как в груди стучит сердце, ощущает нежные горячие руки на своей спине.   Небо озаряется вспышкой.   И никого не стало.   

***

  — Прочти. И только после открой.    Дазай оставляет рукопись с бежевой обложкой и небольшую бархатную коробочку на столе в кабинете Чуи. Перед тем как выйти, он еще раз пробегается по чужой фигуре хитрым взглядом и тут же скрывается, когда Чуя пододвигает к себе подарок.     « …Дазай одергивает руку от противня и трясет ею в воздухе… »   Здесь все начинается.