Дурной исход

      В чулане пахло пылью и мышами. Он несколько раз чихнул, затем, прикрыв рот рукой, замер. Но капитан не возвращался, хотя архидьякону казалось, что он провёл в этом чулане целую вечность. Словно грешник, осуждённый на пребывание в холодной пустыне. Казалось, прошли долгие годы с тех пор, как он видел белый свет или вдыхал полной грудью суетный воздух ночного Парижа. Архидьякон прижался к двери и жадным взором вбирал пространство грязной ночлежки. Вот куда капитан приведёт прекрасную цыганку! Клод приложил холодную руку к разгорячённому лбу. Девушка, красотой подобная царицам древности, заслуживала иного, чем закопчённая комнатка на чердаке в доме сводни! От такого, как Феб, не стоило ждать деликатности, ведь понятно, что она для него одна из многих. Капитан, слишком красивый и лихой, не признает отказа, да его и не последует. Архидьякон с мукой во взоре посмотрел на сундук, расположенный почти напротив чулана, затем его взгляд перешёл на грязную кровать в глубине комнаты. Где это похотливое чудовище посягнёт на красавицу? Клод застонал, виски пронзила острая боль, заставляющая пульсировать глаза, на мгновение картина утратила чёткость. С ним вновь могло приключиться то самое оцепенение, которое сопровождало первую встречу с цыганкой.       Стоял погожий августовский полдень, он читал у открытого окна и испытывал блаженную расслабленность. Просто иногда приятно, когда погода хороша, нет особых дел и забот, предаваться чтению. В такие дни его покидала обычная мрачность, появлялась слабая надежда на лучшее и редкое умиротворение. Он поначалу и не придал значения звукам бубна: просто ещё один шум в общем гаме большого города. Зимой он планировал съездить в Реймс, чтобы встретиться с Бертраном из Пасси, известным в узких кругах алхимиком. Ходили слухи, что мэтру Бертрану удалось расшифровать записи, оставленные Никола Фламелем. Любой намёк на приближение к тайне философского камня наполнял архидьякона воодушевлением. Поэтому грядущую зиму он ждал с особым нетерпением.       Внезапно до его слуха донёсся звонкий, как серебряный колокольчик, голосок, Клод оторвал взгляд от книги и посмотрел вниз на паперть Нотр-Дама. Бросив один взгляд на нарядную пляшущую цыганку он понял, что произошло нечто страшное. Создание, явившееся ему в потоках полуденного солнца, было невозможно прекрасным. Юная дева с длинными чёрными косами, изяществом и грацией способная посрамить любую королеву! Она танцевала с бубном, заставляя свои короткие юбки взмывать ещё выше, обнажая гладкие смуглые ножки и очаровательные колени! Архидьякон перегнулся через подоконник, словно желая приблизиться к красавице. Он был покорён, очарован, уничтожен. Девушка виделась ему попеременно то ангелом, то дьяволицей, то святой, то блудницей. Он не заметил, как тяжёлый том соскользнул с подоконника и шлёпнулся об пол. Священником владел только чистый восторг, хотелось бесконечно смотреть на плясунью, ни на мгновение не закрывая глаз, вбирать в себя этот пленительный образ. А потом она запела, и голос, ещё соблазнительней, чем танцы, поплыл по разгорячённому воздуху. Сколь сладки были эти чужеземные напевы, сколь губительны для духа! Клод ощутил покалывание в висках, в глазах потемнело и он уже видел красавицу не распахнутыми незрячими глазами, но внутренним взором. Очарование длилось непозволительно долго. Девушка окончила свой танец и ушла в сопровождении прелестной козочки, по своим делам разбрелись довольные горожане, а Клод Фролло продолжал неподвижно всматриваться в то место, где ещё недавно она плясала. Лишь колокольный звон, сзывающий на вечернюю службу, заставил его пробудиться.       Он в ужасе отпрянул от окна и в изнеможении упал на жёсткую постель. Ещё не осознавая этого до конца, Клод понял, что произошло страшное. Позже, ещё раз увидев ту девушку, он смог сформулировать для себя природу собственного смятения. Нет, его не околдовали, как это виделось вначале, и не подвергли страшному проклятию. Он просто впервые в жизни испытал любовь. Не к Богу, брату или ближнему, а к женщине. Любовь запретную, постыдную, которая зажглась от одного взгляда на танцующую цыганку. Несколько месяцев он боролся с собой, с приступами дикой ревности и гнева, которые стали повторяться с пугающей частотой. Клод Фролло добился запрета на танцы перед собором, но упрямая девчонка, неплохо кормившаяся на паперти Нотр-Дам, не отступала. Тогда архидьякон с помощью прокурора духовного суда Шармолю составил донос на неё. Зачем он это сделал? Возможно, хотел, подобно Бруно Аста, исцелиться, или же им владели другие, более мрачные мотивы. Оказавшись в застенках, ей некуда было бы бежать, только и оставалось, что согласиться на помощь некоего грешного священника, утратившего надежду на спасение. О да, она бы попала в его власть и не смогла бы сбежать! Но даже распаляя себя картинами её покорности, он не мог не понимать, на какую бесчеловечную подлость идёт. Это и остатки гордости удерживали архидьякона от того, чтобы дать добро вкрадчивому Шармолю.       Между тем, ревность его возрастала, он приглядывался к каждому ладному парню, который крутился в толпе по время её выступлений, опасаясь — и вполне справедливо, что юная девушка прельстится кем-нибудь из них. Архидьякон ясно видел пропасть, лежащую между ними — это была разница в возрасте. Годы ничем не вернёшь, ему больше не будет двадцать, а в своём нынешнем состоянии он способен был только вызвать отвращение у такой юной красавицы. Нет, Клод Фролло не обманывался на свой счёт, он даже приобрёл зеркало, которое тщательно прятал в своей келье на вершине Северной башни. С глухой ненавистью он всматривался в собственное лицо, в глубокие морщины на лбу и по уголкам рта, в заострившийся нос и хищные скулы. Одни глаза, пожалуй, можно было бы назвать красивыми, но даже они смотрели так угрюмо, что красота их терялась. Разве можно даже вообразить, что прелестные свежие губки юной девы коснутся его сурово поджатого рта? Или что она нежной ручкой проведёт по его впалым щекам? Нет, не было надежд на взаимность.       Оставалось ещё два выхода: подкуп и похищение. Но от первого способа он отказался, когда удостоверился из наблюдений за ней, что деньги её волнуют в последнюю очередь. Цыганка была беззаботна и легка, всё заработанное за день утомительных плясок она могла без сожаления раздать мелким попрошайкам или покупала цыганятам сладости. Она довольствовалась малым в еде, а одежду шила сама из ткани, купленной у старьёвщика. Пожалуй, за последнее время Клод Фролло слишком хорошо её изучил. Оставалось только похищение. Но здесь его ждало жестокое разочарование, на помощь цыганке пришли королевские стрелки. С большим трудом Клоду с Квазимодо удалось скрыться, но для этого пришлось оставить девушку одну с отрядом военных. Архидьякон места себе не находил, терзаясь мыслями, что, возможно, красавицу ждало бесчестие и она стала игрушкой в руках грубых солдафонов. Но когда она на следующий день явилась на площадь, как ни в чём не бывало, Клод Фролло немного успокоился. Женщина, пережившая насилие, не стала бы столь беззаботно плясать, но тревожило, что в её танцах и голосе появились какая-то особая нежность и глубина. Священник долго не мог понять, в чём дело, пока в начале марта не встретился со своим бывшим учеником Пьером Гренгуаром.       Из разговора с беззаботным поэтом архидьякон с затаенной радостью узнал, что девушка хранила целомудрие. Он и сам догадывался об этом, но получить твёрдые доказательства не мог. Клод хорошо знал Гренгуара, поэтому мог сказать, когда тот лгал, а когда был искренен: всё, что касалось маленькой плясуньи, дышало правдивостью. Значит, невинна! Как и он сам! Почему-то подобная симметричность обнадёживала его, архидьякону казалось, что их судьбы с красивой цыганкой связаны нерушимыми узами. Но Пьер также сообщил нечто, неприятно поразившее священника: оказывается, девушка научила свою козу собирать из букв слово Феб! Гренгуар связал это с тем, что цыгане солнцепоклонники, но преподобный отец услышал в этом имени тревогу! Фебом звали графа де Фуа, который умер ещё при короле Карле VI, говорят, это был красавец мужчина и заядлый охотник. Что, если цыганка встретила кого-то подобного? Молодого и красивого? Ревность вновь принялась язвить его душу, Клод страшно разозлился на Гренгуара, когда тот интимным тоном сообщил, что подглядел за тем, как переодевается цыганка. Нет, это безумие! Если не неведомый Феб, то успеха мог добиться жухлый поэт! У женщин такое дурное и извращённое сердце, как можно им доверять?!       Разгадка пришла внезапно вместе с младшим братом-забулдыгой. В тот день Жеан, как всегда, невовремя явился к брату и, воспользовавшись приходом Шармолю, вынудил архидьякона расстаться с некоторой мелочью. Уже на улице, привлечённый словами школяра о его друге Фебе, Клод покинул ошарашенного прокурора и выбрал следование за двумя повесами. И так, правдами и неправдами, ему удалось проникнуть в чулан комнаты, где должно было состояться свидание. Капитан сам его здесь запер и пообещал, что он останется доволен увиденным. Клод нащупал на груди нож, нет, он не позволит, чтобы девушка досталась другому! Она будет его или не будет ничья! Сердце колотилось, он сжал кулаки. Вдруг внизу послышались шаги, то был капитан, следом за которым шла, потупившись, прекрасная цыганка.       Ради свидания она нарядилась в скромное платье горожанки, широкий чепец скрывал чёрные волосы. Капитан, по виду совершенно трезвый, деловито поправил светильник, так, чтобы он лучше освещал сундук. Затем заключил красавицу-цыганку в объятья и страстно поцеловал, девушка задрожала от удовольствия. Капитан снял с неё чепец и лихо принялся расшнуровывать корсаж, как человек, которому не раз приходилось это проделывать. Возможно, по части раздевания женщин Феб де Шатопер смог бы дать сто очков самой искусной горничной.       — Ах, мой Феб! — воскликнула прекрасная цыганка и скрестила руки на обнажившейся груди. — Пожалуйста, мой милый, ответьте мне, вы любите меня?       Феб словно ждал это вопроса, он развернул свою подругу лицом к свету и принялся уверять её в своей бесконечной любви. Архидьякон впился болезненно-ревнивым взором в полуприкрытую нежную грудь и смуглые округлые плечики. Он слышал речи капитана, чья пошлость могла обмануть только такое невинное и доверчивое создание, как цыганская плясунья. Чем больше лгал капитан, ловко раздевающий её, тем с большим доверием она ему поддавалась. Феб, сначала хотевший полностью обнажить красотку, чтобы заставить спрятавшегося в чулане чудака взвыть от зависти, почувствовал, что переоценил свои силы. Девушка была так хороша, что, разорвав на ней тонкую нижнюю сорочку, он сел на сундук и, притянув её к себе, принялся с жадностью покрывать поцелуями смуглые груди. Цыганка стояла, запрокинув голову, архидьякону видна была её сладострастно изогнувшаяся спина. Слышались отвратительные причмокивания, которые издавал изголодавшийся по любви капитан.       — Какие у тебя грудки! Слаще не доводилось пробовать, моя прелесть! — послышался голос Феба, теперь он, сидя на сундуке, спешно развязывал завязки на своих шоссах.       Священник увидел, как цыганка, опустившись на колени, принялась помогать молодому мужчине. Не в силах больше терпеть эту муку, священник всем весом ударился в трухлявую дверь, но случилось непредвиденное — он поскользнулся на бутылочном осколке и резко повалился в сторону. Многострадальная голова ударилась о стену в том месте, где была прикреплена каменная табличка с изображением святой Марты. Внезапно всё потемнело перед глазами, архидьякон потерял сознание и медленно осел на пол.       Феб и Эсмеральда, увлечённые друг другом, не обратили внимания на возню в чулане. Вот капитан с победным видом выпростал восставший срамной уд, взял смуглую ручку девушки и возложил её на свой крепкий член. Цыганка рассеянно улыбнулась, но, продолжая стоять на коленях перед своим любимым, полностью ему доверилась, а он накрыл её руку своей и показал, как нужно ласкать его. Девушка послушно повторила, при этом жаркий румянец стыда показался на щеках. Вскоре он порывисто встал, подхватил её и бросил на крышку сундука. Девушка испуганно вскрикнула, но Феб закрыл ей рот поцелуем, быстро поднял оставшиеся висеть на бёдрах юбки и, разведя стройные ноги как можно шире, с удовольствием устроился между них. Девица оказалась невинной, её тело, такое напряжённое и недоверчивое, привело капитана в сущий восторг.       — Любовь моя, — шептал он, вторгаясь в ранее неизведанный сад. — Я вас люблю.       Феб был из тех мужчин, которым до ужаса нравился звук собственного голоса, каждой своей случайной подруге в пылу страсти он клялся в вечной любви.       — Ах, мой Феб, — слабым голосом отозвалась плясунья, которая обняла его обеими руками за шею. — Вы меня любите? Правда?       — Дааааа, — он двигался всё быстрее, предчувствуя скорый финал, который и правда вскоре наступил, с лёгкой судорогой на лице он излился в неё и повалился на красотку.       Некоторое время капитал лежал, тяжело дыша, мужской орган его успел съёжиться и выскользнуть из её лона. Девушка принялась мелко дрожать, но полный собственными впечатлениями Феб не замечал ничего.       — Вот и славно! — вдруг раздался грубый гортанный голос.       Феб вздрогнул, приподнялся на руках и взглянул на ту, чьими стараниями достиг вершин блаженства.       — Что за дьявол?! — вскричал он и хотел было отпрянуть он неё, но не успел.       Две когтистые, покрытые шерстью лапы схватили его за шею, вытянувшаяся морда с острыми клыками впилась в горло молодого мужчины, перегрызая жилы и голосовые связки. Хлынула кровь, сердце капитана не выдержало невыносимой боли, Феб испустил последний вздох и обмяк. Тварь, которая раннее была Эсмеральдой, швырнула тело на пол, затем, хищно облизывая серым языком кровь с морды, кинулась на труп. В мгновение ока она выела ему живот, добралась до тёмной печени, которую, урча и чавкая, пожрала. Клацали сильные челюсти, вырывая куски кровавого лакомства, разбрызгивая кровь и обильную голодную слюну. Печень капитана была восхитительна, жирна и мягка, явно крупнее, чем это можно было ожидать от мужчины его возраста. Она съела всё, кроме желчной капсулы, наслаждаясь каждым кусочком, вытягивая носом упоительный запах свежей крови. Затем пришёл черёд лёгких и сердца, которые она принялась поедать с не меньшим удовольствием. Покончив с половиной левого лёгкого и разорвав в клочья сердце, бывшая красавица ощутила приятную тяжесть в желудке. Чисто из озорства она вырвала кусок плоти из бедра и отшвырнула прочь. После этого тварь, напоминающая одновременно волка, огромную кошку и человека, уткнулась мордой в пах капитана, сомкнув острые челюсти на срамном уде. Произведя оскопление, она выплюнула жилистый орган, сосредоточившись на яичках, отдавая дань мягкой текстуре и вкусу. Насытившись и изрядно изуродовав тело офицера, она поднялась на ноги и стряхнула с шерсти излишек шатоперовой крови. Тварь повернулась мордой к чулану, унюхав ещё одну добычу, но тут снизу раздался голос старухи с белыми усами.       — Монсеньёр, у вас всё хорошо?       Эсмеральда довольно зарычала, после чего стремительно ринулась к люку, открыла его и кинулась вниз, вскоре послышались крики старухи и детский плач, но очень быстро всё стихло. Чудовище продолжило жрать, у мальчика она объела щёки, у старухи же, как и у капитана, выела печень. Слишком долго красавица ждала часа, когда сможет насытиться. Как хорошо, что капитан лишил её наконец невинности и тем самым освободил от сдерживающих уз! Закончив питаться, зверь принял облик красивой цыганки, деловито отмылся от крови, используя воду с кухни. Затем девушка открыла сундук старухи, достала вещи почище и быстро оделась. Она покинула дом на мосту Сен-Мишель как раз к тому времени, как туда заявился ночной дозор, кто-то из соседей слышал крики и, выйдя на улицу, позвал отряд.              Клод очнулся, в голове стоял неприятный гул, из соседней комнаты не доносилось ни звука. Он поднялся на ноги и, припав к щелям в двери, увидел страшный истерзанный труп. Не сразу Клод Фролло связал его с красавцем-офицером, но, когда пришло узнавание, остатки волос зашевелились на его голове. Рывком архидьякон вырвался на волю и, движимый безотчётным инстинктом медика, бросился к мёртвому молодому человеку. Он склонился над ним и с содроганием произвёл осмотр. Казалось, будто Шатопер врукопашную дрался с медведем. Кто же мог сотворить такое с ним и где же она? Что стало с цыганкой? Но времени на рассуждения не было. По лестнице уже бежали тяжеловооружённые солдаты, они, ворвавшись наверх, увидели человека в чёрном плаще, который сидел на корточках рядом с телом капитана.       — Отец Клод? — вскричал узнавший его сержант.       Это вывело архидьякона из состояния оцепенения, он живо оценил ситуацию, а также возможные последствия его узнавания и соседства с истерзанным трупом. Не давая опомниться солдатам, Клод метнулся к полуоткрытом окну и, быстро взобравшись на подоконник, бросился вниз. Холодная вода поглотила его, сомкнувшись над лысой макушкой. Он заставил себя плыть. Солдаты слишком хорошо вооружены, они не станут бросаться в ледяную воду за ним. Клод Фролло заработал руками и ногами, перебарывая сопротивление воды и стремясь только вперёд, навстречу ужасной неизвестности.