Судный день

Неозвученные чувства.

Проблема в том, что Чжэнси со всеми цзяневскими чувствами просто мирится. В первый раз он понимает это в кафе, на вокзале, за пять минут до рассвета. Цзянь глушит дерьмовый милкшейк и размахивает непослушными руками медленно и картинно, перед тем, как опрокинуть кружку на пол, посмотреть на нежно-розовые разводы и позволить ненадолго желанию взять верх над собой, вместо спасения остатков клубничного месива потянуться к человеку важному и сказать негромко: — Чжань СиСи… — Скоро последний поезд, поторопись, — понимает он намерения и не позволяет заканчивать мысль. — …останься со мной.

скажи, что я хоть немного важен.

Просит и смотрит серьёзно, осознанно, сокрушённо. Держит за предплечье, как в то время, когда в разлуках не было необходимости, взволнованно гладит большим пальцем, всем видом желание дарить тепло демонстрирует, и тогда Чжань совершает открытие, пугающее и горькое: Цзянь не просто просит,

Цзянь нуждается, а

Чжэнси лишь позволяет себя искушать и уводить в незнакомые реальности, или на другие уровни восприятия давно привычных, позволяет любить, искренне и честно, без надежд на ответную потребность в самом себе. Потому что Цзянь И отчаивается, принижается, почти сдаётся от невзаимности, и наслаждается той малостью, что его Бог даёт небрежно, слепо, не видя благоговения и жертвенности в упор. Чжэнси говорит холодное и короткое, вместо действительно необходимого. — Ладно. И одним словом запускает отсчёт до Судного дня.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Следующий случай происходит на второй ночёвке, в комнате общежития, с тремя странными соседями Цзянь И. Они уже спят, завернувшись в пледы и редкую форму безобидного, уютного волнения за предстоящие проверки — помещение почти вылизано вдоль и поперёк, ни следа от былого хаоса, разве что лёгкий, почти специальный, беспорядок на столе из учебников и пособий. Картина места жительства образцовых учащихся, даже незаинтересованный в похвале Цзянь прикладывает усилие и превращает свой угол в нечто приемлемое, а выцветшую футболку меняет на приличный охровый свитер. В этой обстановке обволакивающей, особенной тишины и смутного спокойствия, которые разрушает лишь сопение одного из юношей, задремавшего на общем диванчике, они решают поиграть в карты и включить заслушанные до отвращения песни с привкусом репетиций. Nirvana. Placebo. Lana Del Rey. Старый проигрыватель для компакт-дисков Чжэнси починил ещё в прошлый свой визит, и сейчас с гордостью наблюдает за тем, как тот заполняет сиплыми звуками ностальгии комнатный воздух и вызывает довольную улыбку на подозрительно бледном лице Цзяня. — Как мне этого не хватало, — признаётся он на выдохе и откидывается спиной на пушистый ковёр. — Представляю, — грустно говорит Чжэнси и перемешивает карты. Что-то в цзяневских движениях смущает до боли, но общая атмосфера не до конца привычного места даёт о себе знать, и Чжэнси предпочитает смириться со странностями. — Тут только я и парочка гитаристов-любителей. А ещё есть один монстр сцены; знаешь, как играет?.. — Чудовищно? — спрашивает Чжань и отрывается от своего занятия. — Вовсе нет! — отвечает Цзянь и добавляет, — великолепно. Я с ним, вроде, даже поладил. Он довольно милый, правда, ужасно одинокий, потому что здесь кроме него на гитаре играют хоть немного сносно только двое парней, с которыми он в определённых конфронтациях вне сцены, так что моё появление его даже обрадовало. Он так невероятен… но до нашей группы, конечно, ему ещё далеко. — Он играет лучше тебя, — констатирует Чжэнси, — признай. — Он хорош, — обиженно выдавливает Цзянь и Чжань успокаивается. — И вы теперь дружите? — переводит он тему, возвращаясь к методичному перемешиванию карт. — О, — воодушевляется резко Цзянь, — ещё как! Он даже сделал мне кое-какой подарок. Чжэнси отслеживает момент, когда в стопку из трёх дисков попадает ещё два десятка

и кое-что смутно различимое

Цзянь не успевает вовремя среагировать: Чжань берёт свёрток раньше его реакции и разворачивает быстрее испуга и хоть какого-то оправдания. Травка рассыпается по полу и коленям, по ближайшим поверхностям от непонимающе-смущённого выдоха. Чжэнси стряхивает её рефлекторно и гипнотизирует соцветия на полу мучительно долго, перед тем, как перевести испытывающий взгляд на Цзяня и спросить совсем глухо: — Как? Как давно?

Как много?

Как так получилось?

Меньше всего он ожидает промелькнувшего во взгляде сожаления раньше, чем раздражения. Цзянь садится рядом бесстыдно и спрашивает: — Это действительно нуждается в пояснении? Ничего удивительного нет, потому что в сантиметрах между ними всегда стоит острая недосказанность и цзяневская неутолимая потребность занять сердце, изнывающее от недостатка ответов. Он собирает с пола остатки косяка. — Парни не ради этого старались. — Тот гитарист, да? Это он тебе дал? — встревоженно уточняет Чжэнси. — Какое это уже имеет значение? — фыркает Цзянь, дёргается. Чжэнси обнимает его, прижимается губами к шее. Вдыхает, ловит дрожь. И всё правда теряет значение. — Я люблю тебя.

(скажи, что ты меня тоже)

— Я знаю.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Третий раз Чжэнси осознаёт всё на злосчастном пляже, с накуренным Цзянем за спиной, по пути в надоевшую уже комнату-помойку, свалку, притон. Осознаёт ещё беспомощность и бессилие перед тем, что теперь увлекает Цзяня больше, поэтому не даёт времени думать, заговаривает, выясняет, предостерегает и много-много-много целует до потери сознания и кислорода. Очень хочет сказать в лицо

я же, блядь, тоже люблю тебя,

но воздерживается. Обезопашивает в своём стиле, теряет нежность в движениях и настойчивостью приучает к себе заново, что оправдано, ведь новый Цзянь родился вместе со смертью старого Чжэнси.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

На затасканный вокзальный мотель Чжань никогда не обращал особого внимания, бросаясь навстречу ветру и Цзяню с большим интересом, но, когда бедствия разного масштаба похоронили мир интерната окончательно, пришёл туда как в последний свой приют. Цзянь под ним двигается потерянно и спешно, судорожно, выдыхает в полустоне, глядит потерянным и чужим взглядом из-под длинных, почти девичьих, ресниц, и правда тает, но не даёт права на слова. Чжэнси ведёт рукой утешающе по груди, по животу и худым бёдрам, старается сделать всё правильно и осторожно, но Цзянь всё равно испытывает тревогу и болезненное тлеющее-незнакомое, оседающее на дне радужки. Это — одна большая спонтанность. Удовлетворять самого себя в душе было совершенно не тем же самым, что и ощущать на коже руки другого человека, тёплые и дрожащие от желания слегка больше, чем волнения. Чувствовать пальцы Цзяня идеально, незабываемо. Он опредёленно намного лучше партнёра осознаёт, что необходимо делать и как, когда шипит сдавленно в твёрдое плечо, стараясь не привлекать внимания соседей своим чертовски громким голосом, и ускоряется. Но их двое, и инициативность Чжэнси поражает своим внезапным расцветом после почти бесконечной апатичности: он учится быстро и легко, повторяет чужие движения и открывается с совсем другой, незнакомой стороны: грешной и восхитительной. А ещё раскрывает чувство вожделения, желание взять Цзяня на этой кровати — со всей деликатностью и осторожной нежностью, — страсть обладать им и быть в его власти. Его настигает оргазм, на который у Цзяня уходит немного больше времени, и Чжэнси имеет удовольствие в трезвом сознании, без тумана похоти, видеть этот развратный момент. Они лежат на узкой кровати, взмокшие и немного измученные, почти сонные, Чжань чувствует напряжение Цзяня и замечает отблеск того самого тлеющего, разрастающегося за пределы глаз. — Чжань Чжэнси, — предупреждает он, — скоро твой поезд. Стержень внутри надламывается: Цзянь И вытаскивает бессовестно косяк и закуривает прямо на кровати,

потому что Чжань со своим обличением мыслей в слова опаздывает.

— Иди в душ первый. Судный день наступает в эту полночь. Тогда же, когда Цзянь И сдаётся.