Храм

Вокруг - горячие, дышащие жаром пески, ржаво-рыжие, сухие, без конца и края. Мамору кажется, что если поднять взгляд, то в небе будет тот же песок - поэтому он опускает глаза к земле. Ветер колышет барханы, пересыпает песок, словно в очень странных песочных часах. В этой пустыне Мамору не по себе. Он повторяет мысленно, что это все, должно быть, не настоящее - иллюзия, сон. Но не может не вспоминать, что сон разума - рождает чудовищ. Каких породит этот? Несмотря на иссушающую жару, Мамору ежится и плотнее надвигает тюрбан на лоб. Тюрбан белый, совсем как когда он был Рыцарем Лунного Света, и от этого почему-то неловко. - И куда нам идти? - спрашивает он в пустоту. Ему отвечает Гелиос, стоящий справа, его голос мелодичен и спокоен: - Вам решать, мой принц. Это ваши поиски. Мамору ожидал чего-то в этом роде, но все равно испытывает досаду. Ничего и никогда в его жизни не бывает просто - как когда-то давно полетело кувырком, так и продолжает лететь. Не то чтобы ему это не нравилось - это все пустыня действует на нервы. Они ищут потерянный Храм Иллюзиона, и Гелиос уверяет, что это единственный способ его найти. Не мог же Мамору отказаться, в самом деле. Он пару секунд нерешительно оглядывается, а потом берет Гелиоса за руку и шагает вперед. Рука у Гелиоса мягкая, почти невесомая - и неожиданно прохладная. Гелиос в пустыне кажется чуждым, нездешним. Его светлая кожа обгорает на солнце в первый же день, и Мамору отдает ему свой тюрбан. На самом деле он почти ожидал, что Гелиос пройдет по пустыне, не страдая от жары и не касаясь песка. Но Гелиос оказывается непривычно живым - его ноги утопают в песке, песок забивается ему в ботинки, путается в волосах, он морщится от ожогов. Разве что пьет мало и не перестает источать легкую приятную прохладу. К полудню они встречают скалу, обломанным клыком торчащую из песка, и падают от усталости в ее тени. Вернее, Мамору падает, а Гелиос тяжело садится. Солнце светит ему в затылок, расцвечивая белые, почти прозрачные волосы пламенем. На мгновение Мамору кажется, что Гелиос - свечка, и вот-вот вспыхнет. Но наваждение исчезает, словно мираж, и Мамору просит: - Расскажи мне еще об этом Храме? Гелиос улыбается. - Он такой, каким вы захотите его увидеть, мой принц. - А каким его видишь ты? Он прикрывает глаза, почти мечтательно - хотя веки покраснели от солнца и наверняка болят: - Я вижу стрелы колонн ослепительной белизны. Тонкие хрустальные арки и изящные парапеты. Купола белого камня и сверкающие золотом шпили. И стяги - золотые стяги на стенах главного зала. Зелень травы, пробивающейся сквозь мрамор, и множество зеленых деревьев в храмовых аллеях. И, конечно, фонтаны - снаружи и внутри, на главной лестнице и в каждом зале, тысячи их, крошечные фонтанчики, толкающие воду по стенам коридоров... Мелодичный голос успокаивает, и Мамору прикрывает глаза. И кажется, что он почти видит этот Храм, зыбкий, словно видение, но прекрасный, чувствует свежесть бегущей воды, может просто протянуть руку... Он засыпает и спит до темноты. Дальше они идут по ночам, когда на смену адскому жжению солнца приходит ледяной холод ночи. Мамору кутается в свои белые одежды, у него ломит плечи от лямок рюкзака, в глаза словно насыпали вездесущего песка, ему кажется, что скоро песок будет не только снаружи, но и внутри него, и будет прибывать, пока не заполнит его целиком. От скачков температуры - от жары к холоду и снова к жаре - у него в голове мутится и мысли путаются, но он не жалуется. Разве что держит Гелиоса за руку все чаще. И смотрит на него чаще, разглядывает тонкую кожу и рисунки вен под ней. Иногда просыпается днем и аккуратно трогает его лицо - нос, щеки, щеточки ресниц - просто чтобы убедиться, что он настоящий. Это наверняка чудовищно неприлично, но Гелиос то ли не замечает, то ли ничего не имеет против. Он выглядит живым, но совершенно чуждым этому месту и этому времени - и с каждым днем это пугает Мамору все сильнее. Однажды Мамору спрашивает: - Ты так и не сказал - кому посвящен этот Храм? - Мой принц, вы знаете ответ куда лучше меня, - отзывается Гелиос. И загадочно улыбается. Мамору думает, что к концу путешествия вполне может возненавидеть эти улыбки. Они идут по ночам, днем отдыхают в тени, - но на пятый день Мамору замечает, что солнце все равно не щадит Гелиоса. С каждым днем тот выглядит все более болезненным, измученным, обожженным. Голос его звучит по-прежнему спокойно и мелодично, как журчание ручейка, и Мамору думает, что, может быть, зрение его обманывает. Может, это пустыня играет с ним злые шутки. На исходе недели во время дневного отдыха, ближе к вечеру, Мамору не выдерживает. Придвигается ближе и обнимает Гелиоса - он выглядит настолько сухим и тонким, что хочется обхватить руками хотя бы чтобы ветер его не сдул. Гелиос упоительно прохладный, Мамору смотрит ему в лицо, на покрасневшие щеки и веки, обожженный нос, потрескавшиеся губы - и теряется в ощущениях. Какие-то органы чувств врут ему, и он не знает, чему верить. Он вспоминает Усаги, ее истовую веру в себя и в людей вокруг, и думает, что Усаги бы непременно разобралась, что к чему. Но эти мысли быстро выскакивают у него из головы, как будто это место отторгает их, отторгает все, кроме самого Мамору и, может быть, Гелиоса. У Гелиоса сухая, но мягкая кожа, его грудь медленно поднимается и опускается - он спокойно дышит. Спит. Солнце клонится к закату, и перед тем, как разбудить его, Мамору неловко, будто в сомнениях, касается губами его щеки. Поцелуй странный на вкус - словно коснулся прохладного листа бумаги. Неделю спустя, к утру четырнадцатого дня, они находят розу. Темно-зеленый длинный стебель поднимается из песка, на кремово-белых лепестках поблескивает капля росы, и Мамору сперва думает, что это мираж. Но он подходит ближе, а роза не исчезает, изображение не размывается, остается все таким же четким. Мамору наклоняется, касается пальцем белых лепестков, проводит вдоль стебля, едва не уколовшись о шипы. Роза. Свежая, живая, нежно-белая. Гелиос высвобождает свою руку из пальцев Мамору и садится на корточки, после чего резко, одним движением срывает розу - Мамору даже не успевает ничего сказать. Внутри него вспыхивает странная горечь - эта роза каким-то чудом выросла посреди пустыни, а они так бесславно оборвали ее короткую жизнь. Но Гелиос поднимает на него глаза и говорит: - Это хороший знак, мой принц. Роза будет нашим пропуском. Мамору хочет спросить - каким пропуском? Зачем нужен пропуск? И почему Гелиос раньше об этом ничего не сказал? И пару дней назад он, скорее всего, действительно задал бы эти вопросы, но теперь только кивает и снова делает шаг вперед. Его голова кажется большой, тяжелой и горячей, словно огромный раскаленный котел. Мамору думает, что, наверное, схватил-таки солнечный удар. Глаза у Гелиоса огромные. И с каждым днем в пустыне он как будто истончается, а глаза, кажется, занимают все больше места на его изящном лице. И Мамору замечает наконец, какого они необычного цвета - ярко-оранжевые, как расплавленный мед. Или как эти пески вокруг. На следующий день, под утро, они устраиваются под навесом на дневной отдых. Гелиос придвигается к Мамору вплотную, кладет голову ему на плечо - тень от навеса неширокая, и они теперь часто так спят. Мамору прикрывает глаза и готовится заснуть, но Гелиос говорит чуть слышно: - Нам нужно ее покрасить. Его рука - а в ней белая роза - лежит у Мамору на груди. Худые пальцы аккуратно, но крепко обхватывают стебель. - Чем? - лениво интересуется Мамору. Ему не хочется красить цветы, не хочется разговаривать, только неудержимо хочется спать. Он хотел бы закрыть глаза и заснуть прямо здесь, на этих песках... Он распахивает глаза, чувствуя резкую тяжесть на бедрах, и встречается взглядом с Гелиосом. Тот сидит на нем сверху, смотрит тяжело и пристально, и солнце пляшет в его волосах. - Подумайте, мой принц. Мамору следит за тем, как движутся его губы, давя безотчетное желание податься вперед и коснуться их, и послушно думает. Роза, должно быть, нужна красная. Но у них нет красной краски, и взять ее неоткуда... И тут Мамору все понимает, и мгновенный холод продирает его вдоль позвоночника. На шестнадцатую ночь он решает перестать считать, и избегает встречаться взглядом с Гелиосом. Тот все так же спокоен, разве что дышит чаще. Но глаза говорят Мамору, что он совсем исхудал, стал тонким, как привидение, и лицо и руки его обожжены - а правая теперь еще и неловко перевязана обрывком плаща Мамору. И сквозь повязку медленно, постепенно сочится кровь. В левой руке Гелиос бережно держит ядовито-красную розу. Мамору тяжело и стыдно, под языком привкус железа, и все, чего он хочет - это закрыть глаза. Он шагает вперед, упрямо глядя себе под ноги, и почти готов проклинать этот Храм, скрывающий в себе истинную силу Земли - его силу. А потом Гелиос спотыкается и падает. Мамору делает пару шагов по инерции, а потом останавливается, оборачивается и падает рядом с ним на колени в песок. Гелиос лежит неловко, как сломанная кукла, не на животе, но и не на боку. Волосы, кажется, еще сильнее выгоревшие на солнце, пачкаются в песке. Правая рука как-то неестественно подвернута. В вытянутой левой он аккуратно держит над землей розу, и губы его чуть изгибаются в легкой улыбке. Мамору приходит в бешенство. В ужас. В панику. - Не нужно, мой принц, - говорит Гелиос поспешно, и это не похоже на то, как он говорит обычно. - Ничего страшного. Храм совсем близко. - Какой, к дьяволу, Храм? - спрашивает Мамору хрипло, и его голос звучит непривычно потерянно. - Тебе нужна помощь. Вытащи нас отсюда. Гелиос качает головой и сухо кашляет - видимо, песок попал в рот. - Не нужно. И я не могу. Мамору замирает как вкопанный, даже дышать, кажется, перестает. Как будто он увидел то, чего видеть не должен был, и превратился в соляной столб. - Ничего страшного, - повторяет Гелиос. - Вы доберетесь и сами. Мамору не верит ему. Он поднимает его на руки - он практически ничего не весит, такое ощущение, что даже кости истончились и превратились в хрусталь. Или в песок. Мамору аккуратно прижимает его к себе и устраивает левую руку так, чтобы не поломать розу. К горлу подкатывает комок, и Мамору не может от него избавиться. Глаза слезятся - на востоке встает солнце. Гелиос, кажется, хочет ему возразить - Мамору знает, что хочет, - но умолкает на полуслове. День сменяется ночью, ночь - днем. Вокруг - горячие, дышащие жаром пески, ржаво-рыжие, сухие, без конца и края. Одни пески и ничего больше. Мамору не считает ночи, не ищет свои следы на песке, только упрямо шагает вперед, на восход солнца. А потом Гелиос вспыхивает. В один искрящийся миг его охватывает пламя - Мамору инстинктивно отшатывается, и он падает на песок. Пламя сжирает его одежду, лижет руки, лицо и грудь - такое яркое, что милосердно скрывает ожоги, больше свет, чем огонь. Танцует в волосах, медленно испепеляя их в пыль. Мамору оторопело смотрит, как Гелиос поднимается на ноги, объятый пламенем. Пламя пляшет в его глазах, пламя одевает его тело, пламя окутывает голову, словно чудовищный нимб. Пальцы начинают чернеть и рассыпаться пеплом. - Я не хотел, чтобы вы видели это, мой принц, - улыбается Гелиос обожженными губами. - Ничего страшного. Чтобы что-то обрести - всегда нужно чем-то пожертвовать... Храм совсем близко. В обгоревших пальцах левой руки Гелиос протягивает Мамору розу - живую, ничуть не увядшую и нетронутую огнем. В глазах Мамору стоят слезы - пламя слепит его, выжигает в нем что-то, лишает разума. Он подается вперед, вынимая розу из исчезающих пальцев, подается прямо в огонь - и едва касается губами высохших губ Гелиоса. У них должен быть вкус пыли, песка и пепла, но Мамору чувствует свежесть, как будто ветер после дождя. А потом Гелиос гаснет, и ветер развеивает пепел. Мамору падает на колени в песок и наконец закрывает глаза. Он не помнит и не знает ничего, кроме этой пустыни, ему некуда возвращаться. Незачем идти вперед - последняя причина только что рассыпалась перед ним пеплом. Он собирается больше никогда не открывать глаза. Но в рыжеватой темноте за веками ему слышится голос, почти забытые слова. Гелиос мечтательно рассказывает что-то ему, и в такт его речи темнота начинает пульсировать, двигаться - и наконец взрывается светом. Мамору видит, с высоты птичьего полета, как из песка прорывается трава и тысячи зеленых деревьев. Как пробивают землю и вздымаются ввысь колонны ослепительной белизны. Как протягиваются между ними тонкие хрустальные арки, встают стены белого мрамора, усыпанные балкончиками, окаймленными изящными парапетами. Видит, как стены вершат купола и сверкающие золотом шпили, а на самом высоком полощется ослепительно золотой стяг. И, конечно, видит фонтаны - снаружи и внутри, на главной лестнице и в каждом зале, тысячи их, крошечные фонтанчики, толкающие воду по стенам коридоров... Потерянный Храм Иллюзиона встает перед закрытыми глазами Мамору, полный силы и жизни, и голос зовет его туда, знакомый мелодичный голос: - Эндимион! Мамору делает шаг вперед. - Эндимион! Мамору тяжело сглатывает, не думая, не рассуждая, идет вперед. - Эндимион! Эндимион шагает на ступени Храма и смотрит вокруг себя широко раскрытыми глазами. Напротив него стоит Гелиос, живой и дышащий, совсем такой же, как раньше, но как будто немного другой, - и протягивает ему розу. Лепестки розы на этот раз сияюще золотые. - Гелиос! Но... - Эндимион запинается, неловко шагает вперед, борясь с подступающим желанием броситься навстречу. - Ты не захотел меня отпускать, - улыбается ему Гелиос - на этот раз широко, одуряюще, сладко, Эндимиону кажется, что никогда он не пробовал ничего слаще этой улыбки. Гелиос вкладывает в его руки розу, и ветер проносится по коридорам Храма, звеняще прохладный и свежий, встряхивает золотые стяги, свистит вдоль колонн и переходов, дергает рябью воды фонтанов. И в этот момент Эндимион наконец понимает - в чью честь построен Храм. Земля радостно приветствует нового Золотого Короля.