Ненависть

Достоевскому был неприятен Дазай Осаму. Этот самоубийца хитрее него. Хитрее Дьявола! Дазая можно самого считать Дьяволом, если он не хуже. Если бы Осаму работал на Крыс, то всё было бы лучше. Намного. Но он детектив. Глаза Осаму будто говорят: «Я сильнее». Дазаю был симпатичен Фёдор Достоевский. Этот русский хорошо его понимал. Они оба друг друга хорошо понимали. Но они — конкуренты. А от конкуренции нужно избавляться. Осаму не хотел признавать, что влюблён в Достоевского. Поэтому он решил это доказать. Ведь влюбляться — это плохо.

* * *

Приносить наушник на эту встречу — верхушка тупости и дебилизма. Или же сверх опасно. Приносить наушник на встречу с Демоном — идиотизм. И Дазай достиг эту верхушку. Он ставит чашку на блюдце, вместе с ним ставит на столик и поднимается с кресла. Осаму хитро смотрит на брюнета.       — Какой сегодня день хороший, верно? — говорит шатен. В глазах русского проскальзывает непонимание.       — Если ты считаешь, что этот день чем-то выделяется — то ошибаешься, — возражает Достоевский. — Сегодня — такой же день, как вчера.       — Ох, Фёдор, — Дазай никогда его так не называл, — что же ты такой пессимист!       — Не ты-ли хочешь умереть, а? — напоминает Фёдор. Осаму пожимает плечами.       — Я всегда достигаю намеченных мною целей, — улыбается японец. — И… Не ты-ли предлагал мне идею, чтобы ты убил меня? Ха.       — Нет, — лжёт Фёдор.       — Ты тоже хочешь убить меня, не пизди, — выдаёт Дазай. — Ненавидишь меня так сильно, что сводит скулы. Я сильнее, — всё-таки говорит шатен, ухмыляясь. Он плавно, словно пёрышко, обходит Фёдора. «Обняв» со спины, Дазай говорит:       — Это давно было страшно, сейчас же безумно весело… Но я убью тебя первым, сколько может тебе везти? В руке Осаму скальпель. Уроки от наставника никогда не проходят даром. Дазай перерезает глотку. Видя, что Фёдор в сознании и слышит его, но говорить не может, японец произносит:       — Это должно было случиться. Странно, что ты этого не предвидел, — пожимает плечами. — Это твоя ошибка номер один. А вторая — когда я «влюбляюсь», то доказываю, что госпожа Любовь — не моя фишка. Ты попал в число «любимых». Прости-и-и-и! На глазах слёзы, но Дазай не обращает внимание. Менять что-то уже поздно. Осаму подносит палец к наушнику.       — Куникидушка, — слёзы падают на труп русского, — Достоевского можете не искать. Мы с ним поговорили и пришли к выводу, что он перестанет… Злодейничать.       — О, чёрт! Дазай! — приглушённо доносится в ухе. — Я прослушал разговор! Но есть запись, поэтому я потом послушаю. Долго ты, знаешь.       — Пытался как можно быстрее, — врёт. Дазай Осаму нагло врёт. Он хотел как можно больше провести времени с Фёдором. — Конец связи, — только под конец его голос предательски дрогнет. Шатен вынимает наушник из уха и кидает куда-то, а после покидает комнату. Ночь. Кладбище. Прошла неделя после ракового чаепития. Мах и лопата вонзается в почву. Выкопана уже немаленькая могила. Подойдёт. Дазай бросает пакет, наверняка, с телом Достоевского. И со взглядом победителя говорит:       — Ты тоже хочешь убить меня, не пизди. Но я убью тебя первым.