I'd Walk Through Fiendfyre

— Ты знаешь: я всегда буду любить тебя. — Я люблю тебя всей душой. Каждое прощание, которое я давал ей, было пропитано этими заявлениями, но тогда я исчезал. Она уже говорила мне раньше, что иногда чувствует, что я слишком отстраняюсь. Эти слова вкупе с моими действиями, должно быть, были солью на рану. Что могу сказать, я долго учусь на своих ошибках. Я слишком поздно заметил, что из-за того, что легко опускал ее, стал еще большим ослом, чем если бы я только что заорал ей в лицо. Мы не разговаривали два года. Мы даже больше не в одном городе. Я в Дублине заключаю несколько сделок для «Малфой Энтерпрайзис». Очевидно, у нее дела обстоят намного лучше, чем у меня. Она Гермиона, чертова Грейнджер. В одном шаге от того, чтобы стать Министром Магии, вероятно, по единогласному решению недавно реформированного Визенгамота. Я так сильно хочу воссоединиться, узнать, как у нее дела, на что другие люди не обратили бы никакого внимания, потерявшись в блеске и гламуре внешних достижений Золотой Девочки. Интересно, как она себя чувствует каждый день? Она в безопасности? Она здорова? Ей нужна помощь по дому? Когда мы встречались, она была хороша во многих вещах, но не была лучшим поваром. Какую часть своего списка дел она выполнила, и могу ли я помочь вычеркнуть какой-либо из этих пунктов? Какому фонду защиты магических существ я могу помочь подняться на ноги? Я так сильно хочу воссоединиться с ней. Вот только понятия не имею, что хочу сказать, когда увижу ее снова, если увижу ее снова, что, вероятно, произойдет, только если мне повезет. Но я знаю, чего не хочу говорить. Не хочу говорить о работе, или о квиддиче, или о маггловских фильмах, или о музыкальных альбомах (она вовлекала меня в маггловские развлечения). Я ужасно хочу отказаться от любезностей и быть как можно более прямолинейным. Но при этом не хочу напугать ее или себя. Есть ли способ написать, спланировать это? Мерлин, мне бы очень хотелось знать, потому что во всех этих маггловских женских журналах есть дерьмовые советы. Как будто они пытаются обречь нас, бедняг, на неудачу. Я уже давно принял управленческое решение не слушать их «советов». Отчасти потому, что видел трещины, а отчасти потому, что там, где я был сбит с толку, то скорее отпилил бы себе ногу, чем пожертвовал бы своим достоинством, сказав Блейзу и Тео, что читал эту ерунду. И никогда не услышу их ответ на это. После нашего воссоединения хочу, чтобы Гермиона знала, что я «ничего не жду» от нее, но, если быть честным, я чертовски хотел бы ее дружбы для начала. Знаю, что порвал с ней. Ужасно. Но плюс в том, что она не станет думать обо мне хуже, если я попытаюсь все исправить, верно? Вот как это работает? Так что я пытаюсь это исправить — «это» в значении «мы». Я в полном порядке, раз думаю, что могу, но предполагаю, на этот раз стану пуффендуйцем и «дам этому шанс». Один раз не повредит. Я собираюсь поставить все на карту, и если она не ответит, то буду работать над тем, чтобы двигаться дальше. Я не могу допустить, чтобы эта ситуация осталась неразрешенной. Потому что это не… — Кхм, — хрипло откашливается, и источник щелкает пальцами, но я не смотрю через стойку в сторону источника неприятного звука, который теперь повторяется. Прекрасно. Затем этот ублюдок начинает довольно противно хлопать в ладоши. Это то, о чем я думаю. — Ты здесь по делу или ради удовольствия? — раздается более низкий голос, но теперь отчетливо слышу, что он принадлежит одной женщине. — Хороший костюм, хорек Очень сердитая Джиневра Уизли в ослепительном черном платье с пайетками сидит в другом конце бара. Она стоит в полный рост, чуть выше меня из-за каблуков, с ужасающим суровым выражением лица, которое может соперничать с МакГонагалл. Да, это точно лучшая подруга Грейнджер. — Спасибо за встречу со мной, Джиневра, это очень важно. — Бармен, две текилы со льдом, — Джинни бесцеремонно плюхается рядом со мной и вздыхает. — Непростое начало сезона квиддича, а? — я дарю ей свою лучшую обаятельную улыбку, а она, в свою очередь, смотрит на меня убийственным взглядом. Мы здесь, чтобы поговорить о делах, так что стоит относиться к делу серьезно. Уизли действительно выглядит довольно усталой, вероятно, потому, что думает о миллионе возможных вариантов развития нашего разговора. Ее ошибка. Ее отвлекают движения бармена и бегущие мысли, позволяя мне проскользнуть в ее разум, прежде чем она успеет натянуть свои щиты окклюменции. (Легилименция — навык, который все еще полезен много лет спустя после войны. На самом деле, я сейчас работаю над учебным планом Хогвартса. Это просто должно пройти через Совет управляющих. Который я, по сути, контролирую.) Я знаю, что Джиневра может ощутить мое присутствие в любую минуту, но сначала должен кое-что найти. Я ищу знаки. Признаки того, что сделал что-то не так с Гермионой. Конкретные вещи, которые мог бы изменить. Может ли одна мелочь изменить все к лучшему? Был ли я той связкой проблем, с которой, как мне казалось, вступал в эти отношения? Гермиона всегда яростно отрицала это, но у меня были подозрения. Может быть, ей не нравилось, что я всегда просыпался рано (и будил ее за несколько часов до того, как ей нужно было вставать), что всегда уходил на работу, не сказав громко и отчетливо «я люблю тебя». Я бормотал это ей в волосы. Она вообще знала, что я говорил все это время? Боже, хотел бы я говорить яснее. Глупый, этой ошибки можно было избежать. Я ищу и ищу. Но не нахожу то, что нужно. Гермиона должна была быть хорошей женщиной в любой сфере и в любой ситуации и просто говорила мне «все в порядке» каждый раз, когда я делал дерьмовый поступок. Осторожно, чтобы не задеть себя, и осторожно, чтобы не задеть меня. Спасибо ее предусмотрительности. И тогда я должен был просить пространства, чтобы думать о ее потребностях, а также о своих собственных. Почему мы не были так откровенны друг с другом в своих потребностях, как в начале? — Малфой уже грязно играет? Типично для тебя, — фыркает Джинни. Один глоток, и ее мозг стал острее. Алкоголь оказывает на Джиневру Уизли противоположный эффект, в отличие от большинства смертных. Это странная вещь, которую я понял за эти годы, и только научился принимать. — В любви и на войне все способы хороши, — пожимаю я плечами. — Подожди, ты все еще любишь ее? Я думала, вы, ребята, вернулись к «просто друзьям в обозримом будущем». Ее слова, не мои, как ты заметил. Я думала: ты понял, что она движется дальше, с некоторыми людьми. Я презираю то, как она разговаривает со мной, будто мне пять лет. — Ну, независимо от того, что она чувствует, я хочу отношений с ней и не смогу это сделать, если она даже не разговаривает со мной! Если она ведет себя так, как будто я даже не существую! Как будто я никогда не существовал! Гермиона никогда не говорила: «Я люблю тебя, Драко. Ты хорошо выглядишь сегодня, Драко. Ты хороший человек, Драко». По крайней мере, вначале она была близка к этому, когда нам обоим было по восемнадцать, ради Мерлина. Знаешь, как сильно я хотел услышать хоть какое-то подобие этих слов от нее позже. Она отметила поворотный момент в моей жизни, когда я стал хорошим, поэтому то, что я перестал слышать эти слова от нее со временем, было похоже на то, что она думала, что я делаю что-то неправильное с компанией, или что-то еще, или как справился с закрытием поместья Малфоев. Я просто не знаю, потому что она никогда не говорила… — Угу, угу. Я тебя остановлю. Она никогда не говорила много сентиментальных вещей, потому что жесты и поступки значили больше для нее, понимаешь? Даже для меня. Она просто всегда в делах, обращает внимание на мелочи и выражает благодарность. Но она благодарна. Она только что ушла от тебя, так что не думаю, что было бы разумно… — Да, и ее принятие этого еще хуже. Я бы предпочел, чтобы она плакала, била и кричала на меня, боролась за то, чтобы мы были вместе, ругала меня, поправляла меня, но оставила мне надежду исправить свои недостатки, но я даже не знаю, с чего начать. Я думал, что она поверила мне, когда сказал, что, найдя трещины на моей поверхности, она не сломает меня. Тем не менее, тогда и сейчас она боится высказывать какие-либо суждения или мнения, которые могут быть обо мне. Ты можешь поверить в это, Гермиона Грейнджер, боящаяся высказать свое мнение! И я ненавижу, что она боится того, как восприму ее слова, потому что это заставляет меня чувствовать себя слабым, заставляет чувствовать, что весь психологический прогресс, которого я добился даже не для отношений, а для себя, был напрасным. Она не думает, что я готов. Все бессистемные, отчаянные попытки исправить то, что у нас было, были глупостью, потому что Грейнджер думает, что я не могу себя контролировать… — … — …Грейнджер боится меня? — Драко, мы говорили об этом, — Джинни начинает выглядеть взволнованной. — Я знаю, но… — Драко, — мягко говорит Джиневра. Она наклоняется и кладет руку мне на предплечье и вынуждает сохранять зрительный контакт. — Нет. Она не боится тебя. Она боится, что ты снова разобьешь ей сердце, но она тебя не боится. — Я чувствую себя ужасно. Хочу, чтобы она хоть раз перестала ожидать мою или реакцию любого другого человека и просто говорила, что ей нравится, а что — нет. Ты говорила с ней об этом? — Ага, — Джинни откидывается назад и стучит кулаком по столу. — Я достучалась до нее, но эти разговоры были совсем недавно, так что она еще не добилась большого прогресса. Ей нравилось обожать тебя; она думала, что твое молчание было очень очаровательным, и показывала твою задумчивую сторону. Она действительно беспокоилась гораздо больше, чем другие ведьмы, которые заинтересованы тобой. Ты знаешь, со всеми этими мозгами, наша Гермиона должна была проверить свою математику там. — Да нет, я не чувствую себя очаровательным, будь проклята любая ведьма, которая пялится. Они видят то, что хотят видеть, и на самом деле многие из них не видят во мне человека, не говоря уже о более сложном: увидеть меня настоящего. — Она видела тебя таким, какой ты есть… — перебила Джиневра. — Поэтому она ушла? Ей не понравилось то, что она увидела? — я выплюнул. Рыжеволосая ведьма убирает свою руку с моей и раздраженно продолжает: — Ну, если бы кто-то другой тебя предал, а затем вернулся через несколько недель или месяцев, как бы ты отреагировал? Выставил все напоказ или собрался бы и ушел? Хм. Джинни права. Я собираюсь с мыслями и снова обретаю спокойствие, прежде чем говорить тише, мягче, чем говорил всю ночь. — Я не все. Я — это я. Мне всю жизнь говорили «Малфой — подонок». Меня все это не волнует. Я не все. Я могу отложить в сторону эти более важные дела и позаботиться о ней. Но она мне не доверяет. И я не показал, что она может это делать. Грандиозные жесты, которые показал ей, велики по сравнению с отношениями других людей, ты знаешь, модные обеды и отпуски, но не думаю, что я сделал что-то настолько грандиозное, что ее могло бы тронуть. Может быть, я был не так вдумчив, как думал, и Гермиона действительно стремилась принять все, что я был готов дать, поэтому она никогда ничего не говорила, но наступил момент, когда она почувствовала, что ее истинное «я» было слишком приглушенным в отношениях, поэтому Грейнджер практически свела нас с ума своим отсутствием общения, пока я не остановил это, прежде чем мы оба стали больше страдать. — Я думаю: ты становишься мягче, Драко. — Давай поговорим о Гарри здесь, — я развожу руки, как политик. — Я слышал, что во время войны, в критический момент, когда он должен был надрать Тому задницу, этот чудак скакал повсюду в поисках тебя! — Ну, Малфой, я не знаю, откуда ты берешь новости, может быть, из «Ведьминского еженедельника»? — Джиневра вызывает у меня смешок. Она улыбается и начинает говорить, а ее глаза становятся слезящимися. — Да, Драко, и я сожалею об этом, а он — нет. — … — Не хочешь поделиться? — я изгибаю бровь. Ее глаза становятся стеклянными, когда несколько раз открывает и закрывает рот, прежде чем заговорить. Ладно, она не шутит. Я выпрямляю спину и слушаю. — Из-за того, что я была так занята, пытаясь следить за Гарри, хотя мы, черт возьми, прекрасно знали, что он может позаботиться о себе, я не могла помочь близнецам. Мы потеряли Фреда… Она начинает рыдать, и мои руки тянутся к ее спине в объятиях, прежде чем мой мозг догоняет мое тело. Мой рот даже быстрее, чем мои руки. — Вы потеряли Фреда из-за Пожирателя Смерти, а не из-за тебя, Джинни. Не из-за твоей руки, не потому, что ты пыталась защитить Поттера, — я получил хмурый взгляд. — Мы все знали, на что подписались, и мы все отдали то, что у нас было. По крайней мере, ваша сторона. Моя челюсть сжимается, когда я выдавливаю последние несколько слов. — И твоя тоже. Но не заставляй меня разглагольствовать или говорить о том, как ты в кавычках «искупил» себя, Малфой. — Значит, снова Малфой, да? Джиневра усмехается и разрывает объятия. — Момент закончен, — говорит она, ухмыляясь, вытирая сопли салфетками. — Пойду выброшу. Я вздыхаю и снова смотрю вперед, на бар, когда к ней вернулось самообладание. — Послушай, мы все выросли на войне. Мы заслуживаем более простой жизни и счастливых времен, больше, чем любые обычные люди. Я просто хочу, чтобы Гермиона хотела этого со мной. Мы никогда не разговаривали об этом. — Потому что ты считаешь, что она этого не хочет. Поговори с ней об этом прямо. — Послушай, это не так просто, особенно потому, что я не знаю, что она обо мне думает… — И ты собираешься позволить этому помешать тебе сказать ей, чего ты хочешь? Драко, тебе нужно научиться слышать «нет». За всю жизнь ты недостаточно слышал это слово в свою сторону, поэтому ты отказываешься от возможности услышать это в будущем. Но не пытаться — это то же самое, что позволить ей разбить тебе сердце. Ты сам разбиваешь свое. Для того, кто влюблен, ты, кажется, все еще хочешь оставить многое при себе, и я не знаю, полезно ли это для вас обоих… — …для кого-то я никогда не прекращу любить ее. Не прекращу любить ее. Каждый раз, когда я включаю ее мобильную — песня под которую мы ехали через туннель по дороге к ее родителям — чувствую зияющую дыру в моем сердце. Это не упоминания о наших отношениях, или сообщения с соболезнованиями, или ужасные статьи, которые печатает Скиттер, или что-то еще, что кто-то еще может сказать или сделать с нашими отношениями, что причиняет боль. Больно не видеть ее в реальной жизни, на улице, на работе. Я имею в виду, что это просто ужас, когда я запускаю диагностическое заклинание для магии и могу сказать, что кто-то пытается наложить на меня чары памяти или пытается спрятаться или замаскироваться в офисе, хотя я должен уважать время реакции Гермионы и то, как она пытается запутать меня. Эта игра в кошки-мышки, — теперь я дико ухмыляюсь, и мое сердце согревается, — хороша, и вроде как это было в начале, но теперь ее цель — избегать друг друга, а не ловить в офисе, — я трезвею, и моя улыбка превращается в гримасу. Я зажмуриваюсь. — Больше всего причиняют боль воспоминания, которые мы оставили, воспоминания, которых могло быть больше, где мы могли бы пойти дальше, скорректировать курс раньше, слушать внимательнее. Каждая наша глупая шутка, каждый раз, когда кто-то из нас смущался перед другим и обещал: «Ты никогда не услышишь от меня концовку», — я все время прокручиваю в голове эти моменты, чтобы напомнить себе, что это было. Даже чувствуя, что это случилось, я должен напоминать себе, что это было, что это было на самом деле, — по человеческому инстинкту я закрываю лицо руками, как ребенок. Я в ужасе от этой реальности. Реальность, в которой я, кажется, живу. — Это было по-настоящему, Драко, — мягкий голос Джинни напевает после паузы, и она успокаивающе гладит меня по спине, пока я бормочу себе в ладони. — Это больнее, чем проклятие Круциатус — и поверь мне, я знаю кое-что об этом — что я никогда не встречу кого-то, кто поделится со мной тем, что она сделала. Я чертовски ненавижу думать об этом. Джиневра отступает, хмурится, а глаза слегка расширяются от худшей эмоции, которую могу распознать в других людях, — жалости. Такая жалость, которую кто-то проявляет к другому человеку, когда считает, что ничем не может помочь. Это отрезвляет меня. Внезапно я встаю и вытираю влажные ладони о брюки. — Уизли, думаю, на сегодня хватит… — делаю движение к двери, но Джинни преграждает мне путь. Это похоже на квиддич, и я чуть ли не занимаюсь паркуром, чтобы обойти этого дурацкого преследователя и уйти отсюда. — Последний вопрос! Подожди… ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ??? ПРЕКРАТИТЕ ЭТОТ ШУМ ПРЯМО СЕЙЧАС, ВЫ РАЗРУШАЕТЕ МОЙ БАР! УБИРАЙТЕСЬ! Палочки спрятаны, победитель побеждает только за счет грубой силы и хитрости. Я прохожу мимо столов и подбрасываю несколько галеонов в воздух, пока не дохожу до двери, и обнажаю свою палочку. — Алохамо… — ХОМЕНУМ РЕВЕЛИО!!! — Джиневра выглядит раздраженной. Я вопросительно смотрю на нее. — Этот чертов плащ. Видишь, он сказал именно то, что я тебе говорила! Что, по-твоему, должно было случиться? — Джинни дико жестикулирует в сторону открытого пространства. Может быть, в следующий раз я приведу Луну выпить с собой. Судя по тому, как прошел сегодняшний день, эмоциональные раны — свежие и жгучие, и, возможно, было бы предпочтительнее говорить много ни о чем с Луной Лавгуд. Фигура возле дартса появляется из-под мантии-невидимки Поттера. Гермиона приземляется на вытянутую руку у моих ног. Мы молча смотрим друг на друга.

***

— Драко, я просто хотела тебя услышать. Ты был прав: я никогда не переставала говорить, когда мы спорили или когда ты пытался донести мысль, и теперь я это знаю, Драко. Я прокручивала и заново переживала моменты в своей голове с первого дня, и теперь вижу этот зияющий недостаток. Я просто хотела услышать тебя сегодня вечером. И я так рада, что это произошло. — Что ты делаешь в Дублине? — я пытаюсь изобразить улыбку, но мое лицо застыло от шока. Я вижу, как мой отец переворачивается в гробу. План вышел в окно. Гермиона берет меня за руку, и я бормочу слова, имея все и ничего сказать одновременно, зрение слишком расплывчато, чтобы спикировать и обнять ее до чертиков. Поэтому она первая тянется ко мне. Впервые за всю вечность она тянется ко мне первой. И я никогда больше не отпущу ее.