Счастье

Если бы у Сяо спросили, какая у него жизнь, он бы, не задумываясь ответил: «Счастливая». И даже не соврал бы, честное слово. Понятие «счастье», конечно же, растяжимое, изменчивое. Кто-то, например, уверенно заявит, что вся суть счастья кроется в одной лишь море и будет прав. По-своему прав. Мора же делает его счастливой? Делает, так отчего бы ему быть неправым? Но кто-то другой подавится возмущённым вздохом и начнёт яро доказывать, что счастье… ммм… в детях! Точно! Нет ничего лучше, чем наблюдать, как четыре слюнявых карапуза ползают по полу и пытаются сожрать хоть что-нибудь, что не еда. Например, детальку от Лего пятого уже не совсем карапуза. И даже этот примерный семьянин тоже будет прав. Счастье же, оно для каждого свое. И для Сяо своё. Оно у него вообще обычное и неприхотливое, кроется в самых обыденных вещах, будь то обычная тишина или дурацкий, но такой интересный проект по истории Тейвата. Сяо свою учёбу любит, почти обожает, и проекты тоже любит, почти обожает. Только не когда эти проекты делать надо вместе с Син Цю. — Эй, опять ты в облаках витаешь, — перед глазами щёлкают пальцы, и парень медленно моргает, выплывая из своих мыслей, — куда-ты там вообще пялишься? Тот самый Син Цю, миловидный, с аристократичными чертами и ужасным, просто прескверным и шкодным характером, недоумённо хмурится, перехватывая взгляд друга. И тут же разочарованно стонет: — Ну нет, ты не будешь учиться играть на лире. Я ещё флейту не пережил, пожалуйста, прекрати, ты меня пугаешь. — У тебя уже совсем хорошо получается. — Ты мне льстишь. — Я-то? Ты слишком плохого обо мне мнения! Я всегда говорю правду! — Конечно. — Эй! Я не вру! Ещё немного, и ты превзойдёшь меня в игре на флейте, серьёзно! — Превзойду. — Тц, жестокий… Слушай, Сяо… ты только на лире играть не учись, ладно? Сяо давит порыв усмехнуться и качает головой, наконец-то отрывая взгляд от музейной витрины. — Мы вообще сюда пришли не новые увлечения тебе искать, а делать проект! Про-ект, тебе объяснить значение этого слова? Пожалуйста, скажи, что нет, и начни уже хотя бы чем-то заниматься. Возьми ручку в руки, сделай пару своих бесполезных заметок. — Нет, — медленно реагирует, действительно хватаясь за ручку. Заносит над бумагой, пишет. — Ты, блин, серьёзно записал название этой лиры? О семеро, ты вообще нормальный? Только не говори, что хочешь украсть её. — Просто хочу узнать побольше. — О лире? — О её владельце. — Зачем? Сяо не сдерживает тяжёлый вздох и осуждающе смотрит на одногруппника, который по совместительству друг, ужасный, к слову, друг, болтающий так много только для того, чтобы не заниматься делом. Ещё и Сяо попрекает, надо же! — Мы вроде как проект об архонтах делаем, — продолжает что-то черкать в своем блокноте, — я, конечно, не эксперт, но «Барбатос», — кивает взглядом на короткую табличку с пояснением на витрине с заветной лирой, — вроде как один из семерых. Син Цю ошалело моргает. — Ты только что сказал больше трёх слов за раз? Сяо лишь молча пожимает плечами уходя в свои мысли, пока друг тащит его за локоть подальше от злочастной лиры.

***

Счастье любит тишину. Поэтому Сяо тоже любит тишину. Особенно тишину его квартиры. Она, конечно, тоже своеобразная, особенная, прерываемая скромным мяуканьем (иногда не очень скромным — голодным) или тиканьем часов на стене, приглушёнными голосами соседей сверху или рёвом мотоцикла за окном. Сяо любую тишину любит, потому что никакой Син Цю — главный враг тишины — не давит своим присутствием и пустой болтовнёй. Поэтому счастье Сяо ещё и в тишине. И нет, не то чтобы он только в ней и нуждался: Сяо скорее ценит момент. Тишина? Замечательно, хоть отдохну. Маленькая щепотка счастья в душу. Небольшая возможность покопаться в истории, не опасаясь, что одно синевласое, будто в чернилах измазанное чудовище его прервёт. Янтарный взгляд лениво бегает по строчкам. Курсор тревожно замер и нетерпеливо мигает, готовый вот-вот сорваться и снова заметаться по экрану, перескакивая с ссылки на ссылку. Небесная лира переливается на экране лазурными оттенками, Сяо, слегка жмурясь от яркого света, крутит колёсико мышки и замирает, вглядываясь в следующую картинку. О да, он знал, что достоверная внешность архонтов не сохранилась. Только лишь статуи, большие, величественные, до сих пор украшают Тейват, сделанные рукой неизвестного мастера. Сяо знал. Знал! Но всё же с губ срывается удручённый, раздосадованный вздох, пока на экране отливая мраморно-белым светом прячется под капюшоном высеченное из камня лицо Барбатоса. На сложенных ладонях, вытянутых вперед, может уместиться если не три, то два человека точно. Туристы точно промышляют такими гадостями — Сяо листает ещё пару фотографий, убеждаясь в своей теории и совсем не знает, как лично он относится к такому… поведению. Разве это правильно? И будто бы в подтверждение его мыслей с пола слышится осуждающее и протяжное: «Мяу». Эта пушистая морда скорее осуждает за отсутствие корма в миске, но Сяо предпочитает верить, что его большой и жирный Аждаха просто разделяет его точку зрения. Но корм в миску всё-таки накладывает. Жмётся поясницей к столешнице, наблюдая, как толстая коричневая морда с аппетитом уплетает маленьких человечков — тот, кто придумал сделать кошачий корм такой формы, явно имел что-то против людей. Сяо задумывается об этом ровно на пару секунд, а потом пускает расслабленный смешок. За окном ночь сгущается над домами, и лунный свет отважно стучится в окна, пытаясь спасти от надвигающейся тьмы. Словно немой крик, отчаянная попытка уберечь. Сяо подставляет лицо проскальзывающим сквозь шторы лунным лучам и щурит глаза на звёздное небо. Я всегда буду присматривать за тобой. Невесомо улыбается, задёргивая шторы. На часах уже за полночь. — Опять ты, — собственный голос кажется таким незнакомым, непривычным. Чужим. В нём усталость и раздражение граничит с едва уловимой нежностью, даже радостью. — Опять я, — а чужой, гордый, радостный, сдавливает и кромсает сердце в груди, — совсем не соскучился? Соскальзывает с ветки, легко стекая по ветру, лицо в ярких лучах солнца почти не имеет очертаний. Перед взором косички, в глазах лазурное небо. — С чего бы? Смех отдаёт оседающей в груди горечью. — Ты прав, — улыбается, — тебе не нужно по мне скучать. Иначе это будет значить, что я слишком часто покидаю тебя. Сон — ещё одна причина для счастья. Особенно крепкий, здоровый, такой, что, проснувшись, совсем не чувствуешь себя разобранным на атомы и собранным заново, но как-то неправильно. У Сяо, например, глаза не горят. Да и желания поваляться подольше нет. На губах совсем лёгкая, лишь тень улыбки, в голове голос — далёкий, совсем незнакомый, но всё равно отчего-то родной. Он этим голосом упивается по ночам, не имея возможности коснуться обладателя. Перед глазами совсем уже размытый образ: синева чужого взгляда, хмель развязной улыбки, нежность перебирающих косички пальцев. Сяо любит свои сны, потому что они — тоже часть его личного счастья. Такая же равноправная, как и тишина его квартиры, прерываемся голодным мяуканьем, или любимая учёба. Или сложный проект, но сложный лишь из-за Син Цю, которого, хоть и скрипя сердцем, Сяо тоже считает частью своего личного счастья. — Я такое нашёл, ты просто посмотри! — восторженно бухает толстую папку на стол, усаживаясь на стул напротив, — Клянусь, я бы душу продал, чтобы хоть раз увидеть это вживую! Пихает папку ближе к Сяо, и последний лишь послушно раскрывает её. То, что Син Цю обыщет весь свет в поисках фотографий и обязательно найдёт их, даже не вызывало сомнений. Сяо знал! Хоть и большую часть из них уже видел, но смотрит всё так же внимательно, любопытно, осторожно перелистывая страницы. — Дендро архонт, например, — неугомонный друг тычет пальцев в фотографию с изображением статуи маленькой богини, — была ребёнком. Её не всегда почитали в Сумеру, мне даже удалось раскопать историю о почти удавшемся свержении Нахиды, — и болтает-болтает-болтает. Сяо это болтовню пропускает мимо ушей чаще, чем, кажется, дышит, и продолжает невозмутимо листать странички, в голове подмечая наиболее удачные кадры, пока не натыкается на него. На фотографии… рисунка, кажется? В несколько штрихов изображён парень. Парой линий ветер подхватывает забавно прорисованные косички, а плащ неуклюже болтается за спиной, видимо, тоже подчиняющийся порывам ветра. В руках неумело нарисованная лира — Сяо смотрит на прилепленную рядом рукой Син Цю фотографию «Небесной лиры», той самой, из музея. Глядит на кривой почерк друга и его неряшливое «Барбатос» под фотографией, а руки отчего-то охватывает дрожь. Это «Барбатос», кажется, чем-то неправильным. Непривычным. Почему вообще архонта зовут так по-дурацки? У этого юноши на рисунке не может быть такое громоздкое и вычурное имя. — Нарисуй меня. — Зачем? — Как зачем? На память, чтобы ты не забывал, как я выгляжу. — Тебя забудешь… — Ну нарисуй… Ладно? Ты можешь даже не показывать мне, если стесняешься. Только имя моё не забудь написать. — Это еще зачем? — Чтобы и имя мое не забыть. — Что ты, — тяжелый вздох, — я никогда в жизни не забуду твоё имя. — Эй, ты чего там застыл? — Син Цю перегибается через стол, заглядывая в папку, — ой, это я просто так добавил. Нашёл в интернете рисунок. Без понятия, кто рисовал, но выглядит забавно, да? Сяо сухо сглатывает, пожимая плечами. — Но ты смотри дальше, — перелистывает страничку, — я не знаю имя архитектора, но, о семеро, как можно было изобразить Моракса настолько горячим? Осуждающий янтарный взгляд взлетает выше, врезаясь в невозмутимое лицо друга. — Что? Ты не можешь отрицать, что тут он, — тыкает пальцем в изображение, — просто невероятно горяч. Отрицать-то Сяо не отрицает, но и соглашаться тоже не спешит. Лишь возвращается назад, к фотографии рисунка. Ужасного, на самом деле рисунка. В груди почему-то млеет сердце.

***

Счастье Сяо, как я уже говорила, складывалось из самых разнообразных мелочей и не только: удалось отдохнуть перед началом трудного семестра, тишина в доме приятная и обволакивающая, кот голодный, но всё еще любимый, друг ужасный, но все еще нужный, учёба трудная, но, бездна, слишком интересная, семья странная, но кто он такой, чтобы жаловаться и не любить их? Сяо себя не ощущает неполноценным, брошенным, лишним. У него есть всё, и всего в меру, а сверх ему и не нужно. И так достаточно. Нет ничего, чего бы ему не хватало. Но он был бы полным идиотом, если бы отрицал, что счастливее всего его делают именно сны. Всегда яркие, но мутные. Нежные, но с болезненной горечью в груди. — А ты слышал легенду о солнце и луне? — голос усталый, пальцы нежно путаются в волосах, и Сяо прикрывает глаза наслаждаясь. — Нет, — тихо-тихо. — Они любили друг друга самой невероятной любовью и всегда были неразлучны. До тех пор, пока Земля, сгорая от ревности, не разлучила их. Заставила Солнце освещать её днем, а Луну ночью, чтобы сиять в любое время дня. Сяо ловит взглядом море в глазах напротив и не может вглядеться в черты лица. Всё расплывается будто в дымке. И весь он напротив окружён ярким светом, будто ореолом сияния. Улыбка на губах ласковая, руки на щеках осторожные, нежные. — Но даже спустя столько лет Луна и Солнце продолжают любить друга друга. Лишь несколько раз в год им удаётся встретиться — на земле это называют солнечным затмением. Сяо глотает ком в горле. — И к чему ты это рассказал? — Хочешь я буду твоей луной? — смеётся, — буду любить так же сильно, обещаю. — Не хочу. — Почему? — Потому что так мы никогда не будем вместе. Они — эти сны — бывают даже грустными, тоскливыми. Сяо с горечью вспоминает усталость в аквамариновых глазах, кровавые улыбки на бледной коже, дрожащие ладони на своих щеках, тысячу обещаний, сцелованных с мягких губ, но отчего-то всё равно, вопреки, чувствует себя необъяснимо счастливым. Каждую ночь, когда он приходит во снах, Сяо кажется, что счастливее него нет никого на свете. Это счастье кровью бежит по венам, бурлит и кипит в сердце, трогает улыбкой губы, бежит мурашками по коже. — Хорошо-хорошо, — смех звучит далеко, — тогда если тебе так не нравится, то не буду, — успокаивающе, примиряюще, — я буду… просто следовать за тобой и всегда-всегда тебя защищать. Прямо как Луна Землю. — Опять ты со своей Луной. — Ничего не могу с собой поделать, я романтик. — Ты алкоголик, — качает головой, забирая бутылку из рук. — Одно другому не мешает, — выдыхает в самые губы, — не ври, что тебе не нравится. Сяо продолжение не помнит, но отчего-то верит, что не соврал. Да разве можно врать, когда на тебя смотрят как на самое ценное сокровище в мире? — Ты в порядке? — слишком встревоженно спрашивает под боком Син Цю, и вот это уже повод для беспокойства. Сяо недоумённо моргает, переводя озадаченный взгляд на друга. — Да. — Тогда прекрати пялиться в одну точку и пугать меня. — Я не- — Ты пялился. Я просто сказал, что Барбатос повелевал ветрами, и ты завис. Сяо, мой ветер всегда будет защищать тебя. — И снова ты это делаешь!

***

— Ты ранен, — осипшим шёпотом. — Ты как всегда внимателен, — задорным хрипом. Сяо дрожащей рукой, совсем неузнаваемой, тянется к разложенным по земле крыльям, впитывает шершавыми ладонями мягкость, вздрагивает на сорвавшийся с губ болезненный вздох. — Не умирай. — Ничего не обещаю, — смехом, как солью на рану, — но всё будет хорошо, я же обещал тебе. — Ты никогда не держишь своих обещаний. — Нет, Сяо, я держу только те, которые даю тебе. — Замолчи. — Я никогда тебя не оставлю. — Заткнись. — И всегда буду защищать. — Хватит. — Просто смирись с этим. Просто смириться не получается. Сяо открывает глаза с тяжёлым вздохом и в первую очередь бросает взгляд в окно. Ещё слишком рано, чтобы вставать. Сколько вообще времени? Три ночи? Замечательно. Соскребает себя с постели, игнорируя сладко бьющееся сердце в груди. Шаркает ногами по полу в кухню. Залпом пьёт стакан воды. Прижимается лбом к прохладному окну. Тяжело дышит. Ладно. Может быть, он самую малость соврал, когда сказал, что у него всё есть. Кое-чего ему действительно не хватает. Кое-кого. Сяо даже не помнит, кто этот кое-то. Этот кое-кто приходит исключительно ночью, во снах, чтобы превратить нужные серые кошмары в яркий калейдоскоп чего? Воспоминаний? Или это у Сяо фантазия такая богатая? Этот кое-кто будоражит своим голосом и взглядом, подобным небу, рухнувшему в море. Сяо не помнит его лицо, но помнит улыбку. Смех. Радость. Этот кое-кто ощущается как самое настоящее счастье, и, наверное, именно его Сяо так сильно не хватает всю его жизнь. В квартире отчего-то сильно душно — Сяо думает недолго. Накидывает одежду, стаскивает с полки ключи, проверяет миску на наличие корма и хлопает входной дверью. Улица встречает его лёгким дуновением свежего ветра и ярким, почти ослепляющим светом полной луны на небе. Глубокий вдох, и ноги сами несут его к набережной, где и дышится легче, и думается лучше. Где море простирает до неба лунную дорожку и ластится к ногам шипящей пеной. Сяо не помнит, в какой момент оказался по колено в воде. Ветер беснуется в волосах, на губах блаженная улыбка, и сердце в груди отчего-то млеет. Странно это так, он ведь грустить должен, метаться от одиночества. А душа почему-то порхает, освобождённая, будто бы до этого всю жизнь её заковывали в стальные цепи. По коже прохлада бежит мурашками, волны расплёскивают соль на одежду, летят брызгами прямо в лицо. И, наверное, хочется закричать. Грудь как будто распахивается, выставляя сердце напоказ всему миру. Чувств так много, что Сяо даже не уверен, что сможет их в себе унести и не разорваться. Разве может быть он счастлив, потеряв кого-то столь дорогого? — Можешь, — тихий голос за спиной, будто толчок в спину. Сяо спотыкается, моментально оборачиваясь. Он спросил это вслух, да? — Почему? — выдыхает. А в груди сердце сворачивается в узел и бьётся, бьётся, бьётся. Так, что скоро остановится от нагрузки. Всё складывается в одну картину. От воспоминаний отчего-то не больно. Только лишь легко-легко. Ноги примерзают к земле, и в голове туман. Теперь кричать хочется ещё сильнее. — Потому что ты теперь свободен, — улыбается, — я же обещал однажды спасти тебя. На губах — родных — улыбка расслабленная, нежная-нежная. В глазах — родных — тёмные сгустки ночи перемешиваются с лазурью. Сяо выбирает их вместо лунной дорожки. И наконец-то идёт, будто ведомый, почти срываясь на бег. Пропускает момент, когда руками дотягивается, впечатывая в себя, ловит губами сбитое: «Я наконец-то нашёл тебя». Да, нашёл. Наконец-то. Сяо не понимал, как сильно этого ждал, пока не дождался. Прижимается близко-близко, носом зарываясь в плечо, и дышит. Пытается не задохнуться. Венти в его руках слабо смеётся, осторожно поглаживая по спине. — Скучал? — игриво. — До этого момента даже не понимал, насколько, — сдавленно. Бард на его тихое признание только улыбается радостно, кусает губы, прикрывая глаза. — Ветер мне больше не подвластен. — Мне тоже. Отрывается, заглядывая в глаза напротив. Щурится, обхватывая руками щёки, и жмётся ближе. Будто слиться в одно пытается. Не то чтобы Венти против. — А ещё у тебя нет копья. Замечательно, правда? — Лучше не бывает. — Эй, это прозвучало не радостно! Сяо выдыхает, кусая губы. Ведёт большим пальцем по щеке, вглядываясь — запоминает. Просто на всякий случай. Никогда не знаешь, что может случиться. — Я счастлив, — выдыхает. Теперь точно. Венти серьёзно кивает. — Счастье тебе к лицу. Сяо не может не согласиться. Венти вообще каждому к лицу, а к Сяо — особенно.