CDMM

Дима нервно ведет плечами и борется с нарастающей паникой. Та зудит где-то под кожей, предзнаменование скорого херового конца и отцовского ора. Только отец сейчас слишком далеко, а сам Дима… — Ваш холодный бамбл, — официантка, милая якутка, одаривает его скромной сонной улыбкой, человека, что на ногах без малого сутки, а то и больше. — Что-то еще? Du Nord славится хорошей выпечкой, да и кондитера тут такая вкусная, Юлька всегда сюда тащит родителей, когда они приезжают в Питер. Тодоренко нервно барабанит пальцами по прохладному стеклу гранёного стилизованного стакана и качает головой. — Может чуть позже, — и подмигивает, просто потому что, кажется флирт его врожденная маска на уровне с маской долбоеба. За окном разгорается настоящая метель, даром, что конец февраля, крупные снежные хлопья все не прекращая валят с неба. Не видно почти ни черта, не считая фар машин на Лиговском и яркие мерцающие буквы «Московского вокзала». Город герой Ленинград. Ощущение плохого предчувствия нарастает в геометрической прогрессией, это как, когда он набил первое тату или когда, впервые проколол нос или… Когда впервые сбежал из дома. Отъебись папа, у меня не пройденная сепарация и зависимость от твоего мнения на пополам с подростковым бунтом и кризисом двадцати лет. Телефон в кармане старых адидасовских треников издает короткую птичью тролль из-за чего тело невольно вздрагивает, будто его поймали с поличным. Во рту в миг все превращается в пустыню Гобби, по ощущениям ещё верблюды, там прилично поднасрали. Пальцы слепо ведут по экрану разбитого смартфона. — Ало? — Дима, Господи… — Кир на том бесконечно далеком конце провода выдыхает так, будто с плеч у него свалилось небо. — Можно просто Дима или Тодоренко на худой конец, Птаха, — внутренний клоун радостно хлопает в ладоши. Шутка-то заезженная, неактуальная, но Такаев явно оценит. — «Господи» можешь приберечь на более подходящий случай. — Тебя ищут четыре дня! Твоя мать обзванивает морги, отец устроил слежку за моей квартирой… Гортанный злой смешок вырывается из груди булькающим больным звуком, на который оборачивается милая якутка. Тодоренко посылает ей извиняющийся взгляд и буквально, чуть ли не сползает под стол. — Добро пожаловать в мой мир, — иронично срывается с губ. Кир на том конце провода устало стонет. — Ладно, это было грубо, прости, Птаха. — Где ты? — это мольба? Что-то новое. Мозг зло и желчно подсказывает, что их последний разговор не был таким радужным. — Дима, пожалуйста. Я волнуюсь, твоя семья волнуется. — Ну так можешь им передать, что я пока не сторчался и не скурился, хотя план на ближайшее будущее именно такой, — кипучая ядерная ненависть вырывается из него быстрее, чем он успевает обдумать хоть слово. Самое печальное, что он так не считает. Он вообще ничего не считает и план у него буквально на сто тысяч, а этого едва ли хватит и на месяц жизни здесь. Паника снова подкатывает к горлу. Молчание становится слишком напряженным и Дима окончательно осознает, все он просрал. Конкретно сейчас. Возможно папа был прав, и он действительно ни на что не годен, только может, что разрушать да потреблять ни к чему заведомо не стремясь. — Я приеду, — тихо, ласково, словно говоря с диким зверьем, обещает Кир. — Только скажи мне где ты, горячий парень? Лед в стакане с бамблом тихонько тает, а под стеклом у самого донышка граней на прочном дубовом столе собирается маленькая холодная лужица конденсата. — В Питере… * Все начинается, естественно раньше, до того, как его кукуха в третий раз дала очередную течь под основательным отцовским давлением и тотальной неуверенностью в себе. Все начинается под конец шестого курса с огромного невъебенного выгорания и желания похоронить себя за плинтусом по лучшим заветам Санаева. Но впереди не всравшаяся никому кроме семьи аккредитация, поступление в ординатуру, поиск работы и во всей этой откровенной катавасии лучом солнца вклинивается Такаев. Именно, что вклинивается, со своей лучезарной улыбкой, планом на будущее стабильным, как швейцарские часы и помощью с разбором задач на аккред. Дима как-то паскудно думает, что с Фениксовской Птахой он не контактировал аж со второго курса, когда они готовили совместный проект по пат-физу, про религиозное голодание и тем, как оно сказывается на общих функциях организма, в частности метаболизма в целом. — Старшики с прошлого года говорили, что третий этап самый сложный, а подстанции с актерами и СЛР пережить можно, — склоняясь низко-низко над тетрадью так, что светлые пряди спадают на лоб и глаза, бормочет под нос Кир от чего-то идя с Димой нога в ногу. Практика закончилась, ГОСы пережиты (считай, как списаны с файла допотопной эры), на улицы отвратительные плюс тридцать с чем-то и бледная кожа буквально пылает под ядерными ультрафиолетовыми лучами. Грудь сгорит, меланхолично рассуждает Дима, едва ли вслушиваясь в чужую болтовню и вовремя хватая Такаева за рукав перед неминуемым столкновением его лба с фонарным столбом. Бестолочь. — Куда мы идем? — Я, Птица, иду пить кофе. А вот куда идешь ты, большой… — Значит я пойду с тобой! — и эта прилипчивая, решимость заставила в душе что-то всколыхнуться. * Он если честно и понять не мог. Кир его обхаживает словно телку (ладно, «телка» — это грубо и Юлька ему б за такое прописала прямо в нос, она может. Дима сам ей этот удар поставил), плясал рядом, стрелял хитрым уфимским взглядом из-под светлых длинных ресниц и вис на плече щебеча и чирикая обо всем на свете. — Я не девочка целочка и не пацан с района, Птаха, — засиживаясь над ярким экраном планшета и очередным заданием на третий этап по аккредитации, как-то мурлычет Дима, стирая с чужих блестящих от масла губ белые соус. — Ты либо прямо скажи, либо яйца не подкатывай. А Такаев смотрит на него, словно не он на первом курсе дрался со всей Выхинской общагой из-за прозвища «пидрила ебучая» (безосновательное на тот момент прозвище, ведь анальные утехи, уфимский милый мальчик Кирилл Такаев распробовал курсу к пятому и не известно с чей подачи, Тодоренко грустно жалеет что не с его, ибо попец Кира ему покоя не давал еще с несчастного пат-физа, когда они часто общались) и не он еще какие-то три года назад говорил кожАнка, а не кОжанка смотря на алую кожаную куртку. — А можно? — слизывая остатки соуса с его пальца, хитро сверкая желтыми очами, спрашивает он. Пьяный мужик в углу закутка, негромко икает и сваливает, оставляя их наедине, в принципе, не надолго. В КФС прибавляется народу и уютный полумрак на двоих грозиться прекратить быть таковым в любой момент. Ощущения языка на подушечке пальца, хитрые милые глазки… И Диму покупает все это с потрохами. * И начинается, конечно, не конфетно-букетный период, потому что Кир социально не понимает, как подкатывать к парням, а не девочкам: — Птинька, я тебе это розу в жопу запихну, — обаятельно мурлычет Тодоренко сжимая в длинных пальцах это позорище в целофановой обертке. — Тебе извращуге еще и понравится. (а он помнит, как нашел в чужом выдвижном ящике мелкий хлипкий вибратор с али-экспресса, обсмеял, обстебал со всех сторон, увы, даже на себе попробовал: — Умора и позорище. — Это ты про себя? — Нет, я это про синее писько-недоразумение. До гордого звания «хуй» или банального «вибратор» эта штука не дотягивает по сорока пунктам). Такаев краснеет, весьма мило и пинается ногами бегуна на длинные дистанции, опрокидывая Диму на общажную скрипучую койку. Лучше здесь и с тараканми, чем дома и с возможностью столкнуться с батей. Того же сразу перекроет. Ладно, ему влетит, меланхолично думает Дима, прикусывая нежную кожу на чужой смуглой шее. А вот Кира жалко будет. Его и так, видать, жизнь не однокаратно пиздила, а здесь — в общаге — совсем обидела (не, тут только при взгляде эту комнату с усатыми соседями из-под кровати такие мысли посещают. Потолок в лучших традициях постмодерна весь в трещинах, плесень образовывает новую колонию, что скоро пенициллин можно будет получать, ну и так по мелочи, от прикрученной к полу тумбы, что болтается посреди комнаты — буквально болтается и шатается. Будто живет своей отдельной общажной жизнью — до неадекватных соседей по этажу, что в лучших растаманских традициях в ночь с четверга на пятницу устраивают раскуривание не пойми чего. Кир над ним нависает, неизбежно и неотвратимо, лезет ловкими пальцами под плотные темные джинсы, целует, щекочет, бормочет всякие глупости, а потом как нырнет ладонью под штаны, обхватит горячими пальцами член, так все мысли из головы сразу вылетают. Роза валится на пол. Убогая и забытая. * Проклятую аккредитацию, он сдает долго и упорно растрачивая и без того хилые ресурсы, которые не восполняет ни природное бесоебство, ни дешевый джинн, оставшийся от девок после восьмого марта и надежно припрятанные в коробки из-под обуви. (Он же тогда еще в кальянной бессовестно нажрался, как свинота, потом с Тимуром укатил в какой-то клуб. Хотя «Тимур» и «клуб», слова не пересекающиеся в одной вселенной. По причине полного отсутствия социальных навыков у Шиганова. Ему только в гейм клуб, и то под присмотром Бубаивашвили чтоб все деньги там не истратил). Баллы за тестовую часть не радуют настолько, что почти плевать, батя привычно исходится на говно за обедом, больно проезжаясь по чему-то внутри. — Не хватит баллов на бюджетную ординатуру, пойдешь на коммерческой основе, — забивая гвоздь в крышку гроба ментального здоровья припечатывает он, строго сверля бирюзовыми глазами темную макушку Димы. Словно пытаясь прожечь ее взглядом и найти там все-таки зачатки разума и совести. — С каких шишей? — смех смехом, а две подработки одна баристой, вторая фармацевтом, особо денег не дают, на себя родимого хватает во всем этом пиздице и на том спасибо. — С моих, Толя. Мысль о финансовом ошейнике еще на два или три года впивается острой иглой под пальцы и коробит даже больше, чем обращение по старому имени. Ужас, холодный липкий проходит до косточки. А дальше конструктивный диалог тонет в обвинительном оре, перепалке, где приличный кусок памяти выпадает из головы Димы до момента, как он хлопает дверью комнаты и тянется за припрятанной бутылкой. * Подработки, курево, мрачное преддверие поступление. Папаша коршуном возит его до гребанной приемной комиссии и чуть ли не за ручку таскается везде. Лишь бы Дима не проебал свое счастливое нахуй будущее. Сам выбрал, теперь расхлебывай. А почему бы не найти нормальную работу после выпуска не ясно никому и не отработать условный годик, баллов поднабрать, себя найти… Дима даже как-то паскудно думает, наконец забирая диплом и шаркая расшнурованными кедами до метро: Может ну его? Опять собрать пожитки и съебаться. Ему двадцать с хвостиком, он устал, нихуя о себе не понимает и все эти мытарства его выводят настолько, что хочется лечь под поезд. Тело крениться ближе к краю платформы… — Господи, блять, Дима! — горячее знакомое кольцо рук сгребает его в охапку и оттаскивает слишком резво и быстро, так что перед глазами все плывет. Шум поезда и громкие гудки заглушают чужой обеспокоенный щебет. Кир в поле зрения вырисовывается максимально неожиданно. Смотрит перепугано, но знакомо тепло. В груди снова, что-то основательно трещит по швам из-за этого взгляда, его голоса и из-за него самого в целом. Люди вокруг снуют, куда-то бегут. Наверх в летний зной по своим делам. Тодоренко запоздало понимает, что так и стоит, зависнув в чужих объятьях. — Не «Господи», а просто «Дима», — в любовном жесте устраивая руку на чужом подбородке, сладко выдыхает он. — Чего такой бледный, Птаха? Лицо Кира идет забавными пятнами. — Я просто… — привычная веселая маска падает с Такаева с тихим шорохом, напоминающим взмах птичьих крыльев (или же это голубь, пролетевший над их головами? Будь проклято московское метро). — Мне показалось, что ты упадешь. Извини… — Упаду? — улыбка больно натягивает губы, так что скулы начинают буквально ныть. Хочется размазать себя самого по всем плоскостям, такого глупого и жалкого. Он громко и заливисто смеется, чмокая простестующего Кира в губы, под недоуменный оклик какой-то бабки. — Птичка, я не такой! И переводит тему, мастерски жонглирую словами, пока не замечает, как светлую голову Такаева отпускает, и он ведется на этот весь болтливый бред, как и все остальные на маску гребанного клоуна из стенд-апа. * Период с августа, по декабрь выпадает из его головы ярким пьяным угаром. Что поступление на бюджет — о слава яйцам — ординатуры, что в целом поебень с поиском работы. Отношениями с Киром, что стремительно под неуклонным долбоебизмом катятся куда-то в пизду, что наставления бати и в целом, в какой момент старый хуй умудряется его заслать на собеседование в полицейскую академию одному богу известно. Дима если честно не помнит, как проходил две мед медкомиссии, а вот психологов с психиатрами, которые весело раскопали его эмоциональное выгорание, запомнит надолго. Как и полиграфолога (интересный ивент, конечно, при поступление на гос-службу в качестве врача общей практики, почему об это никто не предупреждает?). Дима рассматривает искусственный вьюн в скучном старом кабинете, что оплетает шкаф, вешалку для вещей и торчит забавным зеленым хвостом из папок с документами. Ему не нравятся все эти датчики. Полиграф штука нервирующая априори, а тут ещё дисклеймер в виде: — Толя, вы же знаете, что не всех отправляют на данную процедуру? — у женщины напротив суровый уставший взгляд и медицинская маска на пол-лица. — Дима, — на автомате поправляет Тодоренко. — По паспорту, можете перепроверить. Яд сочится из всех щелей. Душный кабинет хочется покинуть как можно скорее. Дима нервно притопывает ногой за что получает неодобрительный взгляд полиграфолога. — Хорошо, Дмитрий, — батю знает, как-то кисло проносится в голове. «Толей» его после восемнадцати никто не звал. Отец же все еще с ослиным упорством совершает попытки, а тут… Да не важно. — Сейчас мы обговорим ряд вопросов и приступим. Интересно, как там Кир? Мысль не неожиданная, а родная, теплая. Наверное, гоняет по вызовам, он то умница, нашел работу в поликлинике где-то неподалеку, кстати, и носится по всему Северу, как ссаный веник, с рабочим планшетом и ебнутым ЕМИАСом в нем на перевес (когда-нибудь эта система перестанет виснуть). Тянет курить и наврать в три короба. Мол, балуюсь травкой по выходным, бухаю, как черт и сношаюсь с жопу с одним из будущих светил в медицине (Такаев хочет на гастро в следующем году поступать, вот и молодец) и вообще, склонен к устройству анальных оргий с милыми парнями. Дайте листик, отказ накатаю на прохождение дальнейшего тестирования, а? Только полиграф обманывать бесполезно. Да и про бухич и сношение, так-то правда по сути. Дима лениво думает о Такаевской шее, что вся усыпана засосами, которые тот прячет от чужих глаз за высоким воротом белого свитера. — Дмитрий? Не раскачивайтесь и не затягивайте процедуру. Процедуру затягивает отец. Знает же, что на полиграфе всплывут его две неудачные попытки суицида, бытовой алкоголизм и возможная недиагностированная депрессия и тогда об этой работе можно будет забыть. Им же не нужен неуравновешенный псих. Нахрена все это? Не понятно. Страсть как хочется к Такаеву под бок. В его мелкую съемную хату на окраине Желдора. Валяться, ни о чем не думать и может лениво надрачивать ему рукой под какого-нибудь условного «Склифасовского». Кир такую муть любит смотреть. — Дмитрий? — А покурить можно? В кармане куртки вибрирует телефон… * — Не хочешь первого пойти на коньках покататься? Мелкий и убогий романтичный жест, не роза в целофане, конечно, но кое-что получше… Он бы и Новый год вместе предложил отметить. Да не хочется. Дима бы по хорошему хату бы снял с кем-то на пополам со своей гоп-стоп компанией (главное, чтоб Крис поножевщину не устроила, как два года назад, а так, все поправимо), но батя выставил ультиматум, либо дома, либо… И ошейник тянет отчего-то слишком сильно, а моральных сил бороться, как не осталось с августа месяца, так и не прибавилось к этому моменту. Кир шмыгает носом и с ногами забирается на диван, утыкается носом в основание шеи и устало что-то бормочет. — Не понял, Птица? — забираясь руками под чужую толстовку, ехидно тянет Дима. Ковер на стене висит в лучших традициях советского времени и мирно собирает пыль, под неодобрительным взглядом Тодоренко. Снять бы его, хоть пропылесосить, но хозяйка выдала резкое и грубое «фи» в виде: что-то не нравится, ищите другую квартиру. Тема была закрыта. — Я кататься не умею. * У него в уголках губ осталась сахарная пудра от пончиков, а в глазах горят смешинки. Из динамика орет «Январская вьюга» и тянет подпевать ей во весь голос, но зрелище, пытающегося удержаться на ногах Кира вызывает столько смеха, что сбивает весь музыкальный настрой на корню. Все тонет в ярких неоновых отблесках на катке и рассыпается звонким смехом в воздухе. — Если я разобью нос… — Не разобьешь, Птица! — уверенность у Димы держится на выпитом глинтвейне и самомнении, раздутом под градусом алкоголя до максимума. Справедливости ради, учитель он от бога и на коньках держится так, будто родился на них. Спасибо маме, которая с катков всю зиму не вылезала. И его поставила на лед, и Юльку с Никитой, а Шура… Шура такой же как сам Дима. С забегом от ответственности на длинную дистанцию и с любовью ко льду в венах. Вон, даже летом шатается по всем возможным ТЦ-шкам, где есть хоть намек на каток. Кир коротко и нервно хохочет, забавно сгибает длинные ноги в коленях и едет за Димой сквозь невообразимое людское море. Кто бы знал, что на ВДНХ первого января будет настолько много людей? Мамочки с детьми, влюбленные парочки, бабушки и деды, что катаются, как бывшие звезды большого спорта. Такаев пару раз врезается в бортики, тычется носом в затылок Димы и под конец, позволяет утащить себя с большого круга, на «Аллею влюбленных». — Это коварный план, — стонет Кир, уже вполне прилично держась на коньках и не врезаясь в посторонних людей и бортики. — Ты решил укатать меня до смерти. Тодоренко трясет отросшими темными патлами и утыкается лбом в область чужой ключицы. Красная ткань вся сырая от снега, лишь бы пернатый не промок… — Укатаю я тебя до смерти в другом плане, более страстном и приятном, — тиская парня за талию, обещает он. — Только прежде сделаешь мне массаж ног. — Оближу каждый пальчик. Еще пищать подо мной будешь, Птенчик, — заговорчески поднимая горящий взгляд, обещает Дима. Засосать бы его сейчас, да народу слишком много. Их ушибленное гетеронормативное общество навряд ли поймет. Губы Кира изгибаются в такой родной любимой улыбке, что сердце тает, а внутренний влюбленный дурак все-таки запечатляет быстрый поцелуй в уголке чужих губ. Да похую, видел кто или нет. — Боже… — Просто Дима, — смеется он. — Боже, от тебя пахнет, будто ты утопился в вине, — Кир обеспокоенно обнимает ладонями его лицо. — Сколько ты выпил? — Пару стаканов, — и это правда. Просто в вине он окончательно утопился вместе с мелким на семейном застолье. Бедный Шурочка небось валяется с похмельем до сих пор. Киндер ему что ли прикупить, чтоб не ворчал? Такаев тяжело вздыхает, и вся романтика идет коту под хвост. Он ничего не говорит, просто просит проехать еще один круг и возможно разъехаться по домам. * Это не появляется в одночасье, скорее зреет с абсолютно бестолкового января, когда из кофейни он вылетает словно пробка из бутылки, отец начинает игнорировать его существование в принципе, ох уж эти эмоциональные качели, а Кир… Кир все чаще обеспокоенно и раздраженно кривит губы в знакомой мине и уточняет не слишком ли много Дима начал пить. Спойлер, он знает, что много. Знает, что с каждым днем все тяжелее заставить банально выйти себя из комнаты и начать делать хоть что-то. Он скатывается в короткие периоды веселья, прожигая остаток денег заработанных в кофейне и выпрашивает больше смен, в том числе ночных, в аптеке, иногда приходя туда полностью угашенным в похмельном плане. Вся его жизнь трагикомедия подсвеченная светомузыкой. Шура — умный ребенок — замечает это первым. Он видит походный рюкзак, который вытащен наружу впервые с инцидента пятилетней давности. Тот едва ли забит нужными вещами и на половину. Так по мелочи. Трусы, штаны и щетка с зубной пастой, чтоб совсем не одичать. Мелкий забирается куда-то под бок и утаскивает бутылку из рук, пряча ее туда где ей и место. Кто б знал, что спустя годы ненависти к удачной папиной детке, воплощающей все амбиции безумного домашнего тирана, Дима сойдется в молчаливом понимании с братом. Шурка позволяет ему побыть маленькой ложечкой в своих объятьях, читает вслух заданную в школе физику и рассеянно гладит по голове, продолжая временами косится на злополучный рюкзак. Естественно он ничего не озвучивает, за что Дима ему безмерно благодарен. В разноцветных зенках, лишь один молчаливый вопрос: — Куда? Ответ очевиден, как божий день. Просто, как можно дальше. * Смена в аптеке заканчивается в девять, сменщица привычно опаздывает, когда, как Дима неожиданно понимает… Медлить больше нельзя, он забывает про рюкзак, что покоится дома. У него собой недоеденный ланч, шоппер отжатый в честном бою у Юльки (сколько можно его уже не носить, дай сюда вредная маленькая женщина!). Дима приходит в себя сначала у порога Тимура, когда тот матерясь и шипя затягивает его в родительскую, вечно пустующую, хату. А спустя три дня, проведенных словно в тумане с выключенным телефоном и бутылкой какого-то пойла под боком, открывает глаза на кассе Ленинградского вокзала, с картой в руке и отчаянным желанием больше никогда не возвращаться домой. Тимуровы треники ужасно жмут в области бедер, но на фоне собственной, подсыхающей в шоппере, одежды и эта неплохо сойдет. Паленый Адидас с Садовода, ни дать ни взять… Снег на перроне валит со страшной силой и оседает мокрым неприятным слоем на темным верблюжьем пальто. * Дима нервно ведет плечами и борется с нарастающей паникой. Та зудит где-то под кожей, предзнаменование скорого херового конца и отцовского ора. Только отец сейчас слишком далеко, а сам Дима… — Ваш холодный бамбл, — официантка, милая якутка, одаривает его скромной сонной улыбкой, человека, что на ногах без малого сутки, а то и больше. — Что-то еще? Du Nord славится хорошей выпечкой, да и кондитера тут такая вкусная, Юлька всегда сюда тащит родителей, когда они приезжают в Питер. Пахнет ванилью, корицей, печеным сладким тестом и сдобами, заварным кремом и терпкой арабикой. Тодоренко нервно барабанит пальцами по прохладному стеклу гранёного стилизованного стакана и качает головой. — Может чуть позже, — и подмигивает, просто потому что, кажется флирт его врожденная маска на уровне с маской долбоеба. За окном разгорается настоящая метель, даром, что конец февраля, крупные снежные хлопья все не прекращая валят с неба. Не видно почти ни черта, не считая фар машин на Лиговском и яркие мерцающие буквы «Московского вокзала». Город герой Ленинград. Ощущение плохого предчувствия нарастает в геометрической прогрессией, это как, когда он набил первое тату или когда, впервые проколол нос или… Когда впервые сбежал из дома. Отъебись папа, у меня не пройденная сепарация и зависимость от твоего мнения на пополам с подростковым бунтом и кризисом двадцати лет. Как смешно. Как будто это достойное оправдание каждому его проебу в этой жизни. Телефон в кармане старых адидасовских треников издает короткую птичью тролль из-за чего тело невольно вздрагивает, длинные ноги задевают ножку стола и стакан чуть пошатывается, привлекая ненужное внимание семьи по соседству. Ощущение такое, будто его поймали с поличным за чем-то непристойным и грязным, жар обдает щеки. Во рту в миг все превращается в пустыню Гобби, по ощущениям ещё верблюды, там прилично поднасрали (похмельный синдром дает знать о себе крайне отвратительным способом. Тошнота подступает к горлу). Пальцы слепо ведут по экрану разбитого смартфона. — Ало? — Дима, Господи… — Кир на том бесконечно далеком конце провода выдыхает так, будто с плеч у него свалилось небо. — Можно просто Дима или Тодоренко на худой конец, Птаха, — внутренний клоун радостно хлопает в ладоши. Шутка-то заезженная, неактуальная, но Такаев явно оценит. — «Господи» можешь приберечь на более подходящий случай. — Тебя ищут четыре дня! Твоя мать обзванивает морги, отец устроил слежку за моей квартирой… Гортанный злой смешок вырывается из груди булькающим больным звуком, на который оборачивается милая якутка. Тодоренко посылает ей извиняющийся взгляд и буквально, чуть ли не сползает под стол. — Добро пожаловать в мой мир, — иронично срывается с губ. Кир на том конце провода устало стонет. — Ладно, это было грубо, прости, Птаха. — Где ты? — это мольба? Что-то новое. Мозг зло и желчно подсказывает, что их последний разговор не был таким радужным. — Дима, пожалуйста. Я волнуюсь, твоя семья волнуется. — Ну так можешь им передать, что я пока не сторчался и не скурился, хотя план на ближайшее будущее именно такой, — кипучая ядерная ненависть вырывается из него быстрее, чем он успевает обдумать хоть слово. Самое печальное, что он так не считает. Он вообще ничего не считает и план у него буквально на сто тысяч, а этого едва ли хватит и на месяц жизни здесь. Паника снова подкатывает к горлу. Молчание становится слишком напряженным и Дима окончательно осознает, все он просрал. Конкретно сейчас. Возможно папа был прав, и он действительно ни на что не годен, только может, что разрушать да потреблять ни к чему заведомо не стремясь. — Я приеду, — тихо, ласково, словно говоря с диким зверьем, обещает Кир. — Только скажи мне где ты, горячий парень? Лед в стакане с бамблом тихонько тает, а под стеклом у самого донышка граней на прочном дубовом столе собирается маленькая холодная лужица конденсата. — В Питере… — на проводе на мгновение виснет прямо-таки чеховская тишина и вот-вот должно выстрелить ружье. Только ничего не стреляет. Кир судя по звуку что-то роняет, цветасто матерится и кажется, судорожно обдумывает, а стоит ли игра свеч. Дима на себя бы не поставил. — Хорошо, — проговаривая каждую букву, более или менее успокоившись тянет он. — Я посмотрю, есть ли что-то на букинге и забронирую тебе номер в отеле. Просто пообещай мне, что никуда не денешься до моего приезда? Просто? Просто?! Господи, тянет нервно заржать, да не выходит. Тодоренко глотает злой смешок и кивает, правда тут же соображая, что его не видят. — Я обещаю. — Я обещаю… — игриво и знакомо ласково тянет Такаев, где-то в Подмосковье, в тупой однушке на отшибе Желдора. — Я обещаю, Птица, — грея холодный кофе с апельсиновым соком в руках, наконец произносит Дима. Кажется, Кира все устраивает. * Номер иронично находится в отеле «Москва», не то чтобы Тодоренко был удивлен. Знакомая обстановка, только на этот раз не люкс, а обычный стандартный номер на двоих с двухместной широкой койкой. Кир обещает приехать или прилететь уже к вечеру и периодически присылает смс уточняя, что да как, будто опасаясь второго забега на более длинную дистанцию. Хотя куда теперь бежать не ясно, усталость за полгода осевшая в теле и костях прибивает к матрасу и не дает доползти даже до душа. Дима отключается в блаженном сне, хотя был уверен, что проспал весь путь до Питера в поезде и уже навряд ли заснет по новой. Щелчок закрывающейся атоматически двери не вырывает его из беспокойного сна, а вот факт чужого присутствия рядом, заставляет открыть глаз. Прохладная с мороза ладонь обнимает усталое небритое лицо Тодоренко, обводит пирсинг на щеке и чуть задевает лабрет в уголке губ. — Привет, Птичка, — тихо здоровается он. — Привет, чудовище, — его голос — облегчение и понимание с принятием. Он не спрашивает, что случилось, что стало финальной точкой, где его носило последние дни. Кир терпеливо ждет, где-то в промежутке все-таки затаскивая Диму в душ. — Я тебя помою, — Такаев словно мелкая юркая пташка разбирается с гелем для душа, мылом и стандартной бритвой в наборе. — Веришь мне? И этого хватает, чтобы плотину, что отчаянно держалась аж семь месяцев прорвало прямо под горячими струями душа. Дима не плачет, просто потому что рядом с отцом, это простое человеческое действие в нем выжгли пламенем. Он все не понимает как заткнуться, почему рассказывает весь прессинг, где-то по середине вспоминает про первый побег из дома. — Меня быстро тогда нашли, — пальцы Кира умело намыливают кожу головы. — Приволокли в участок. Полицай на меня смотрел — как на идиота. Говорит, что обычно из дома сбегают наркоманы и мелкое ворье. И я… с макаронами. — Какими макаронами? — Такаев аж подвисает и чуть давит на затылок вынуждая опустить голову. — Ну перед тем, как по съебам дать, в магаз заскочил и вернулся, потому что Никита попросил макароны к ужину купить. Из груди Кира вырывается что-то отдаленно напоминающее родственник нервного смешка. — Руки смотрели, вертели со всех сторон, спасибо без полиграфа обошлось. А потом заявился отец и стало хуже, — Тодоренко грустно усмехается, когда с него смывают густую шапку пены. — Ну в общем, полицай тот отпустил с богом. А отец устроил эмоциональные качели от тотального игнора, до постоянного ора в другой день. И я мечтал, что на меня орали в период игнора, потому что это хотя бы какой-то знак внимания. А дальше по классике. Пирсинг, тату, не та работа. Лучше пусть критикует, чем игнорирует. — Дим… — Имя сменил, — опускаясь на колени и тычась головой в живот Кирилла, совсем тихо, признается Дима. — Он все равно по старому периодами меня зовет… Такаев обнимает его за плечи, голову, гладит, шепча какой-то несусветный бред, пока Дима впервые осознает, что за полгода почувствовал себя хоть сколечки лучше не от алкоголя и постоянного ухода от реальности, а от того, что его услышали. Оказались рядом. Кир опускается на колени рядом с ним и убирает мокрые пряди с лица. * — Давай съедимся? — неожиданно предлагает Кирилл переплетая свои пальцы с его. — У меня уже твоя щетка, некоторые твои вещи, зарядка от ноута… А, так вот где он ее проебал. — Полка отдельная под Кинга есть. — В одной цветовой гамме с ковром, — ворочаясь в объятьях махрового халата, хмыкает Тодоренко, плотнее прижимаясь к Такаевской груди. — Боишься, что я опять убегу? — Боюсь. Что потеряю тебя и не смогу помочь, — честно и открывая грудную клетку нараспамшку, признается он. — Найдем психолога, можем вместе походить на терапию. — Какое завуалированное замечание, что я псих ебаный. — Дим, — звучит уже строго и Кир ловит его пальцами за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Чуть серьезнее. — Как девственница в первую брачную ночь, Птенчик, — шут гороховый, но что поделать, таков уж он. — В терапии нуждается твоя бородка. Кир мученически сводит брови на переносице и щелкает Тодоренко по лбу. Словно это хоть как-то поможет вправить его поехавшую крышу на место. — Мне кажется, что все не так плохо и есть те, кому похуже… В плане терапии, — но вот, теперь он озвучил это вслух, это как реальное признание своей проблемы и все дела. Фу — таким быть. Маме была помощь, мелкому нужна помощь. А он… а он просто ленивый и ебнутый. — Ну скажу, что у меня по всем признакам что-то около депрессии, и по итогу психолог обесценит и скажет, что мне просто надо больше работать и не забивать голову хуйней. Грудь Такаева тяжело поднимается и опускается, а во взгляде золотых глаз появляется что-то жесткое, что-то было в тот момент, когда он впервые заикнулся о проблеме Димы с алкоголем. — Если он так скажет я по уфимским понятиям набью ему за тебя ебало, — вежливо сообщает этот участковый терапевт северного округа. — Дим, первый признак что тебе надо на терапию именно такие мысли. Давай попробуем? И вот это его «давай» покупает с потрохами и основательно. Весь запутанный клубок нервов в голове тихонько расплетается и пусть становится легче совсем на немного и этого достаточно. Просто понять, что кто-то рядом. — Давай попробуем. — эхом отвечает Тодоренко, переплетая их пальцы вместе и вжимаясь лицом в крепкую грудь, лишь бы затеряться и не показывать, как собственное лицо пылает от чувств и переизбытка эмоций.