Подходящий день для покупки раба

Сервий застыл, не в состоянии сдвинуться с места. По улице сновали туда-сюда люди, зазывалы расхваливали свой товар, идущие мимо граждане порой случайно задевали его локтями, так как он остановился как вкопанный на самой дороге, но мужчина этих тычков не замечал. Ветеран смотрел поверх голов туда, где один из мангонов выставил напоказ свой товар. Несколько обнажённых фигур со скованными руками ждали своей очереди на продажу — рослые, мускулистые нубийцы, пара темноволосых гречанок, рыжеватые северянки и… светлокожие галлы. И один из них поглотил всё его внимание, заставляя сердце бешено стучать в груди от глупой надежды. Этот галл был единственным, кого держали в колодках, с многочисленными шрамами на спине, свежими и застарелыми. Следы от плети говорили о том, что ему часто доставалось за непокорность. Русые свалявшиеся волосы, порядком отросшая борода и усы выглядели слишком по-варварски. Весь вид галла был каким-то неопрятным, будто бы его толком и не готовили к продаже, а собрались сдать в каменоломню, но при этом на шее мужчины красовалось серебряное ожерелье — совсем не такое, какое было у него в прежней жизни, но сильно его напоминавшее. Массивный торквес довершил образ, и сомнений больше не осталось. Раб стоял безразличный ко всему, но вдруг, словно почувствовав на себе чужой взгляд, поднял светлые серые глаза, и Сервий забыл, как дышать. Оглушающая тишина. Время застыло. Уэн! — Опусти голову, галл! — рявкнул помощник мангона, ощутимо ткнув того скрученной плетью промеж лопаток, и время сдвинулось с места, зашумела торговая площадь, задвигались люди. Раб на помосте медлил, а Сервий не мог никак прийти в себя, настолько тяжёлым оказался взгляд его бывшего любовника. От этого взгляда было ощущение, будто ему в кишки воткнули лезвие и провернули пару раз. Надсмотрщик чуть больше ослабил петлю и, уже не сдерживаясь, хлестнул по плечам мужчины. Ничуть не изменившись в лице, галл наконец опустил голову. Сервию понадобилось время, чтобы взять себя в руки, из-за того, что пересохло в горле. Он боялся, что если сейчас откроет рот, то не сможет издать ни звука. Задохнётся, захрипит, но не выдавит из себя ни одного слова. Уэн был жив! Это точно он. Он узнал бы этого несносного брита из тысячи! Отловив какого-то мальчишку, отиравшегося неподалёку, очевидно, служку торговца, ветеран облизнул сухие губы и сипло спросил: — Как звать хозяина? Голос чуть не подвёл его, но парень ничего не заметил. Он пару раз хлопнул на Сервия удивлёнными глазами, но быстро опомнился: — Его зовут Стадиус, господин. Он здесь каждый день. Сунув мальчишке пару оболов, Арвина какое-то время наблюдал за тем, как работорговец расхваливает свой товар подошедшей раньше него семейной паре. Муж и жена заинтересовались рыжеволосой девушкой, которая, судя по виду, годилась для домашних работ. Время от времени торговец поворачивал её из стороны в сторону, щупая то за грудь, то за задницу, заставляя поднять руки или, наоборот, наклониться. Похоже, в итоге они не сошлись в цене: покупатели хотели скидку, потому что их не устраивали веснушки, покрывавшие не только нос огненноволосой рабыни, но и плечи с грудью, так что парочка передумала брать товар и отправилась по своим делам. Досадливо взмахнув руками, мангон выкрикнул ещё пару последних предложений по цене и сплюнул. Крепко выругавшись, он немного успокоился. Дела сегодня шли не очень. Семейная пара исчезла из виду, не удостоив его вниманием, и Сервий решил, что самое время заявить о себе. Сделав глубокий вдох и широко улыбнувшись, ветеран направился прямиком к помосту. — Стадиус, друг мой! — громко позвал он, и хозяин мгновенно отвлёкся от созерцания улицы, насторожённо изучая его. Сервий выглядел вполне представительно. Торгаш быстро смекнул, что перед ним ветеран и, очевидно, не бедный. На его лице застыл немой вопрос — к нему обратились по имени. — До чего же я рад тебя снова видеть! — закрепил результат бывший кентурион, приобняв удивлённого торговца: — Все знают, что лучший товар в округе у тебя, верно? Мне вновь понадобились твои услуги. Хозяин растянул рот в неестественной улыбке, и было видно, как он силится вспомнить, кто же это такой с ним панибратствует. Потенциальный покупатель выглядел внушительно. У такого деньги водились, только вот мангон знать не знал, кто это. — Сервий… — всё так же улыбаясь и слегка касаясь кончиками пальцев собственной груди, «подсказал» ему римлянин, слегка приопустив глаза. Он почти услышал, как Уэн фыркнул, стоя на помосте в каких-то двух шагах от него, за что получил очередной тычок в спину. — Се-е ервий! Друг! — развязно протянул работорговец, сориентировавшись, хотя в упор не помнил никакого Сервия. Впрочем, за свою жизнь он со столькими людьми знался, что мог и запамятовать. — Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами? — Да вот, домой вернулся. Всё. Служба моя окончена. — Рад слышать, рад слышать, — закивал мангон. — Я молился о твоём здоровье и здоровье твоей матери. Так что привело тебя ко мне? Стадиус был человеком восточным, не местным. Бизнес его процветал. Брат Стадиуса помогал поддерживать порядок и управлялся с товаром похлеще надзирателей школы гладиаторов, ну или ему хотелось так думать, но на большее его не хватало. Умом родственник не вышел, так что вся организационная часть лежала на Стадиусе. У своего вольноотпущенника Капула он по дешёвке скупал пленных, когда тот пригонял их специально для перепродажи, и затем сбывал за баснословные деньги. Капул, в свою очередь, выкупал рабов у мангонов, которые промышляли при военных обозах и всякий раз после выигранной битвы за бесценок забирали у солдат пленных. За небольшую доплату новый гражданин Рима сперва показывал товар бывшему господину, сбывая партию лишь после того, как Стадиус выберет для себя тех, которые, по его мнению, будут хорошо продаваться. На «работе» мангон предпочитал одеваться скромно, без излишеств, чтобы всё внимание покупатель сосредотачивал на рабах, а не на его достатке. Граждане и так недолюбливали работорговцев, поэтому раздражать их своим внешним видом сверх меры не стоило. — Подыскиваешь что-то особенное? — поинтересовался Стадиус у «старого приятеля». Сервий задумчиво обвёл глазами выставленных на помосте людей. — Вот гляди какая! — Работорговец притянул за руку девушку, которую не удалось сбыть семейной паре: —Молочная кожа, медовые уста, девственница! Отлично подойдёт для домашней работы. Умеет ткать. Запросто согреет твою постель! Всего пятьсот сестерциев. А? Сервий рассмеялся и покачал головой: — Нет-нет, друг, она прекрасна, но служанок мне в доме пока хватает. Он не стал говорить, что среди рабов их большинство — целых две женщины, от которых толку никакого, а остальные — никчёмный старик и тощий доходяга. — Да ты посмотри, какой зад! — Торговец ловко развернул рыжую и отвесил смачный шлепок по заголённой ягодице, также покрытой редкими крапинками веснушек. Зад у рыжей был несказанно хорош, и стоила она недорого, но когда Сервий шёл на рынок, то преследовал другую цель. — Стадиус, друг мой, совет тебе — выстави ты её вместе с уродцами, быстрее продастся. Или замажь эти отметины, а то так у тебя её никто не купит. Посчитают, что чем-то больна. Мангон удручённо покачал головой и с раздражением отпихнул девицу, заставляя её встать обратно в линию. — И то верно, — пробормотал он себе под нос. Почему-то ему казалось, что с этим не будет проблем, но, как назло, сегодня попадались слишком привередливые покупатели. В конце концов, он же сбыл с рук тощего грека под видом чтеца стихов, хотя тот знал их от силы штук пять. Да и хромой нубиец долго не задержался — взяли его помощником на кузню. А тут какие-то дурацкие веснушки! Никак кто проклятье наложил и отвёл удачу от него. Мужчина повертел головой по сторонам. Справа и слева стояли такие же, как он, работорговцы, но Стадиус вроде ни с кем из мангонов не ссорился. Кривой Сопос вообще одними детьми торгует — особенность у него такая, а Легас сбывает всех без разбору за гроши. У того отоваривались в основном одни бедняки. Так что его «экономические» интересы с соседями на этом пятачке никак не пересекались! Может, кто-то из недовольных покупателей? Надо будет сходить в храм… — Вообще, мне нужен раб покрепче, чтобы и для носилок подходил, и для тяжёлой работы. Ты же знаешь, как быстро они выходят из строя. — Конечно-конечно. Минут десять надоедливый мангон показывал Сервию то одного мужчину, то другого, но будто специально всё время обходил стороной того единственного, кто был ему нужен. Устав изображать незаинтересованность галлом, Сервий напрямую ткнул в него пальцем: — Ну а этот? — Он уже понял, что хитрый делец наверняка быстро вычислил, на кого косится всю дорогу его «старый приятель». — О! Это особый заказ! Я его уже обещал… — протянул мангон, поглядывая на реакцию покупателя. — Вот, гляди! Он сделал знак брату, и тот выпихнул галла вперёд. На его груди чуть ниже торквеса болталась бронзовая табличка: «Король галлов, пригоден для охраны, вынослив как бык». — Король галлов? Ты серьёзно? — хохотнул Сервий, мысленно прикидывая, сколько у него с собой денег. Пройдоха мангон наверняка заломит цену как за десяток настоящих королей. Стадиус возмущённо замахал руками: — Истинно говорю тебе, достопочтенный! Так и есть! Его даже приметил Юлий Аквила. Сказал, что даст за него десять тысяч сестерциев. — Тот, что школу гладиаторов держит? Так что ж не купил? За деньгами ушёл? Мангон, ничуть не смутившись, закивал: — Так и есть, так и есть. Врали работорговцы обычно так же легко, как и дышали. — Тысячу сестерциев, как друг тебе говорю, большего он не стоит, — выставил руку вперёд Сервий. — Ну что ты! Что ты! Гляди! — Стадиус, точно породистого коня, похлопал по груди галла, которому сам едва ли доходил до плеча. — Гляди, какая мощь! Какое крепкое тело! Как старому другу уступаю тебе его за девять тысяч сестерциев! — Он что — скифский царь? Да небось, обычный беглый галл. Вон сколько следов от кнута на нём. И нрава наверняка ужасного. А то как кинет он носилки и припустится бежать? Не-е-ет. За такое и тысячи много, но ты прав, мы приятели, так что даю полторы и не монетой больше! — Беглый? Да какой он беглый! Обижаешь честного торговца! — раздухарился мангон, даже покрасневший от деланного возмущения и азарта. Ему было приятно наконец-то как следует поторговаться. Он словно только этого и ждал весь день. — Вот, вот, погляди! — Мангон сгрёб в кулак падавшие рабу на глаза спутанные светлые волосы и продемонстрировал безупречно гладкий лоб. — Чисто! Видишь? Нет клейма! Как он может быть беглым? Неклеймёный, видишь?! Я уважаю себя и своих покупателей и вторым сортом никогда не торгую. Уверяю, в твоих руках он будет кроток, как агнец! Я буду молиться о твоём здоровье каждый день и ночь и уступлю тебе его за девять! Наверное, глядя на выражение лица самого честного в округе работорговца, можно было зарыдать от умиления, столько было в нем праведного возмущения. — Но нрав-то буйный! Я же вижу. Ты меня не обманешь, мангон. Да и кожа вся порченая, соседям показать стыдно! Ты разве писаря мне продаешь? Или философа? Что за цена такая? Две тысячи сестерциев! Больше не дам. — Восемь тысяч! — не сдавался Стадиус. — Ну не писарь, и не мальчик для утех, конечно, но для кое-чего другого вполне сгодится. Сервий, друг мой! Смотри, какой пенис! Видал, а? — Торговец бесцеремонно задрал набедренную повязку Уэна, демонстрируя его хозяйство на всю улицу, и кентурион чуть не поперхнулся. Он-то прекрасно помнил, какой у Уэна пенис! — Захочешь разводить рабов на продажу, этот жеребец покроет тебе с десяток рабынь за раз! Семь — последняя цена! Сервий отгородился от этого «зрелища» ладонью и сделал вид, будто собирается уходить: — Всё-всё! Некогда мне тут с тобой. Поищу дальше по улице. В конце концов, мне не король дикарских пенисов нужен, а всего лишь носильщик. Если только ты не согласен на две пятьсот. — Умоляю тебя! Умоляю! За что ты так жесток со мной! Никак разорить меня хочешь! У него же зубы крепкие, почти все на месте! Долго прослужит. Шесть тысяч, иначе ты по миру пустишь бедного Стадиуса-мангона! По миру! А у меня, между прочим, дети! Им есть надо! — Согласен на три! — кивнул Сервий. — И деньги прямо сейчас! — Договорились! — мгновенной перейдя от страдальческого заламывания рук к удовлетворённому урчанию, провозгласил мангон. Он громко хлопнул в ладоши и потёр руки, радуясь, что смог хоть кому-то сбагрить этого психа, да ещё с такой выгодой для себя. — Но за ожерелье придется доплатить отдельно… Расплачиваясь, Сервий обратил внимание, что колодки с варвара сбивали с опаской. Кентурион просил полностью расковать его, и, похоже, надсмотрщик с хозяином даже переглянулись, но Стадиус быстро подал знак сделать всё, как просил покупатель. Каким бы ни был нрав раба, у того должно хватить ума не устраивать потасовки посреди улицы, где шансы сбежать равны нулю, а что с ним и с его новым хозяином случится дальше, мангона не касается! Тем более что у ветерана на боку красовались ножны, а уж с гладиусом такие управляться умели. Уэн спокойно спустился к Сервию в одной повязке на бёдрах и серебряном торквесе, похрустел шеей, нахально глядя на нового «хозяина» в упор, потёр запястья и приподнял уголок рта в ухмылке, от которой римлянина прошиб пот. Чего было больше в его ледяных глазах, ярости или презрения, Сервий так и не разобрался, но от этого взгляда почему-то сделалось жарко, и ветеран возблагодарил богов за просторность своей одежды, чувствуя нарастающий жар в паху. У мангона же, напротив, на виске блеснула капля пота от того, как эти двое разглядывали друг друга. Он их взгляды понял по-своему и очень боялся, что ему вернут проклятого варвара прямо сейчас, не сделав и двух шагов от помоста. Юлий Аквила действительно обратил внимание на галла, но с некоторых пор хозяева гладиаторских школ сделались слишком осторожными, и что-то в этом рабе его не устроило настолько, что он не готов был взять его даже за бесценок. Ведь десять тысяч — это не такие большие деньги за будущего гладиатора. Стадиус уже было подумывал о том, чтобы продать его по дешёвке на каменоломни, потеряв при этом затраченные на его перекупку деньги, но, похоже, его «дражайшему другу» Сервию было глубоко плевать на недостатки «короля галлов» и отказываться от покупки он не собирался. Вот и славно! — Зайдём сперва к кузнецу, — выдавил из себя Арвина, чувствуя, как отчаянно потеют ладони, и вовсе не из-за жары. Жарко сегодня не было. — Как скажешь, хозяин, — разлепив потрескавшиеся губы, ответил Уэн. Это были первые слова, которые они сказали друг другу с той поры, как Арвина бросил его умирать в лесу, вогнав в плечо свой пугио по самую рукоять. «Поручаю тебя твоим богам», — кажется, так он сказал Уэну? Арвина втянул в лёгкие побольше воздуха, развернулся и зашагал прочь, предоставляя Уэну право выбора. Затылок горел от того, каким взглядом провожал его новый раб. Варвар криво улыбнулся, подмигнул на прощанье враз побледневшему мангону и отправился вслед за своим наваждением, нагнав его за несколько шагов. Прошло столько времени, а Уэн Смелый по-прежнему не знал, чего хочет больше — убить проклятого кентуриона или как следует трахнуть. Как он мог путать его с Дионатом, со своим почившим возлюбленным?! Теперь Уэн даже не мог вспомнить его лица, потому что вместо него всегда всплывали чёрные как ночь глаза Сервия. Зато князь хорошо помнил, как ощущается под пальцами разгорячённое влажное тело одного римского ветерана — такого гордого в этих римских тряпках, такого громкого во время близости, такого безумного и развратного, точно девка из лупанария, — бывшего кентуриона, которого сам Плутон изгнал из ада в назидание остальным. И он ни за что не признается, что единственное, чего желал Уэн всё это время, — ещё раз к нему прикоснуться.