something great

Сынмин размешивает деревянной палочкой молочную пенку, когда голова начинает пульсировать от того количества мыслей, которым он позволил хозяйничать. Уже через несколько дней наступит долгожданный для всех влюбленных день. Четырнадцатое февраля. И как бы сам Сынмин раньше не плевался, сейчас предвкушение этого праздника разъедает его внутренности. Впервые этот день он планирует отмечать не один. — Пожалуйста, прекрати это делать, — Чонин страдальчески поджимает губы и поднимает взгляд на потолок. — Мне больно. — Это всего лишь пенка, — Сынмин жмет плечами, но все-таки достает мокрую от кофе палочку и кладет на лежащую на столе салфетку. — Это не всего лишь пенка, — Чонин выглядит оскорбленным, он уже пятый месяц работает между парами бариста и любой не кофейный жаргон вызывает в нем неконтролируемый приступ агрессии. — Все-все, — Сынмин примирительно поднимает руки, не желая начинать эту непонятную перепалку. — Лучше помоги мне. Ты же знаешь, мы с Хенджином встречаемся… — Правда, что ли? — не дожидаясь пока Сынмин договорит, Чонин перебивает его. — Я даже как-то не заметил. В словах друга Сынмин, к сожалению, слышит больше, чем просто язвительность. Да, возможно за ним прячется грешок, но это простительно! Сынмин впервые за долгие годы своей жизни наконец-то вступил в романтические отношения. И не в лишь бы какие, и не в последний вагон непонятно с кем, а в самые настоящие: с чувствами и всяким таким разным. Поэтому не удивительно, что он все свое свободное время старался проводить со своим парнем. Ну и Чонину уделял. Немного. Да, возможно, как друг Сынмин действительно облажался. — Ладно, забей, — отмахивается Чонин, когда замечает в чужих глазах вину. — Так, о чем ты? — Чонин… Сынмин больше не уверен, что может продолжить начавший немного раньше разговор. Это теперь кажется лишним, когда они впервые за неделю наконец-то встретились. Раньше их встречи были куда чаще, но сейчас из-за больничного Чонина, его работы и отношений Сынмина все стало куда сложнее. — Сынмин, все в порядке, говори, тем более… я думаю, мне тоже есть, что рассказать, — чужой голос становится тише и ниже, а щеки как по таймеру наливаются очевидным пунцовым смущением. — О, правда? — от удивления брови взлетают вверх и Сынмин больше не теряет и секунды вываливая Чонину свою проблему, чтобы поскорее услышать о том, что произошло у того. — Мы встречаемся не так долго, всего несколько месяцев и это почти наш первый совместный праздник, не считая рождества, — неуверенность ломает голос, заставляя его дрожать, и Сынмин делает глоток остывшего кофе, чтобы смочить горло. — Я не уверен… точнее… я не знаю. Сынмин закусывает губы и втягивает шею, делая голову и плечи почти одним целым. Он долго думал над тем, что подарить. Не хотелось что-то банальное, хотя Сынмин первым делом полез искать разные наборы. Шоколад? Цветы? Все не то. Хенджину хотелось подарить что-то особенное, но романтичное. Тем более, что более дорогой и крупный подарок он сделал на Рождество, потратив накопленные со стипендии деньги на какие-то суперклассные карандаши. В любом случае, на Хенджина хотелось тратить много денег. Сынмин солжет, если скажет, что он любит только дарить, ведь получать он тоже любит. И он знает, если судить все по тому же Рождеству и висящей на шее тонкой цепочке с довольно крупной подвеской в виде лапки, Хенджин сделает подарок, превзойти который будет сложно. Поэтому отпраздновав день рождения Гарри Стайлса пересмотром клипов под карри, Сынмин начал думать над тем, что же он может купить или сделать для Хенджина. — Я перебрал в голове все возможные варианты, — жалуется Сынмин, под насмешливый взгляд Чонина. — Что? — А ты думал о? — О? — О. — О-о-о, — Сынмин широко распахивает глаза, когда по двигающейся брови Чонина понимает, о чем идет речь. Конечно, он думал, было бы странно, если бы не, но… Столько много но, которые не дают мыслям разгон. Во-первых, у Сынмина это первые отношения, а во-вторых вытекает из во-первых. Еще рано. Он не уверен. Не знает. Мало опыта (его вообще нет). Сынмин солжет, если скажет, что уже на все готов и сможет довериться, полностью раскрывшись перед парнем. Несмотря на крепкую влюбленность, которая точно перетечет в любовь, он все еще не уверен в том, действительно ли нужно это делать сейчас. Одно дело обниматься, прижавшись друг к другу; целоваться, переплетаясь языками; вместе ночевать, накрывшись одним одеялом; но другое дело сделать что-то большее, чем это все вместе взятое. Вступать в такого вида отношения — страшно. Сынмин много думал, представлял, как бы это было и каждый раз все прекращал. Ему было неловко от того, что нужно было раздеться, оказаться в настолько уязвленном состоянии и положении, после которого потом будет стыдно. Больше всего Сынмин боялся получить осуждение, какой-то комментарий или что-то еще. Любую реакцию, которая заставила бы его потом чувствовать себя нехорошо. — Ты правда не думал? Это самый лайтовый и дешевый подарок, который только можно придумать, — Чонин подставляет кулак под подбородок, удерживая рукой голову. — Хотя… — он задумывается, закусывает губу и щурит глаза. — Все же не самый дешевый. — Почему? — Только представь сколько стоит одно нижнее белье, — Чонин чешет переносицу и задумчиво дует губы. — Хотя дело твое, но ты подумай. А я тебе пока расскажу, кто зачастил ко мне ходить… Сынмин не собирается думать об этом. Вот правда. Столько страхов и сомнений, так еще покупать дорогое белье, как будто оно поможет. Но что, если и правда попробовать? Хотя бы подумать об этом, почитать различные статьи и на крайний случай фанфики с меткой «первый раз». Можно еще, конечно, полазить по интернету и не почитать, а посмотреть, но это скорее отобьет желание. Тема любых более близких отношений, в большинствах семьях табу. Об этом не говорят, не рассказывают. Просто делают вид, что их не существует, ведь так проще. В школе упоминается вскользь, когда на уроке биологии проходят физиологические различия мужчин и женщин. Потом так же вскользь упоминается на безопасности и медицине, но это скорее больше о том, как важно пользоваться защитой, чтобы не подцепить различные болячки. Никакого просвещения, кроме книг, фильмов и кое-каких фанфиков. Но это не давало полноты сложившейся картины. Сынмин был полным неудачником в таких делах. Что говорить об отношениях и принятии собственной ориентации, а также раскрытии правды перед родителями? Все было сложно довольно по всем пунктам. И Сынмину сложно выбрать хотя бы на половину что-то одно, что далось наиболее легко. Все началось в двенадцать лет, когда в руки случайны образом попала книга Оскара Уайльда, и Сынмина заинтересовала его биография. Кажется, в ней он нашел ответы на многие вопросы на то время. И на главный «Тебе кто-нибудь нравится из класса? Как нет?» тоже нашел. Затем пошли фанфики, американские фильмы и сериалы, а после и полное погружение. Сынмину было проще назвать себя бисексуалом, но позже, лет в шестнадцать, он мог уверено назвать себя геем. Одноклассницы и просто девочки не привлекали, а огромный краш на Зейна Малика дал понять, что это уже все. Несмотря на принятие себя и своей ориентации, настоящее чувство влюбленности он познал совсем недавно. И, с одной стороны, Сынмин рад, что это все произошло с ним в более осознанном возрасте, он не глупый мальчишка, поддавшийся на чары, поэтому казусов быть не должно. Но с другой… лучше бы эти казусы были, он бы ошибался, оступался, был глупым, влюбленным дурачком, чтобы не быть им сейчас, на двадцать третьем году своей жизни. То, что он, Сынмин, натуральный дурак, понимает, когда в лицо ударяет яркий свет экрана, а нечеткая дата приобретает резкие контуры. Сегодня наступил тот самый роковой день. День, который имеет два окончания: первый, все закончится максимально хорошо и без каких-либо жертв; второй, Сынмин облажается и предстанет перед Хенджином в не лучшем виде. И ощущение острого чувства собственного провала оказывается куда ярче, чем мнимого успеха. Для Хенджина он подготовил два подарка. Романтический ужин, если так можно назвать заваренный в кипятке рамен и купленный в магазине у дома пакет виноградного полусладкого вина. Ну и второй он больше для себя, чем для Хенджина, но тоже для него. Вряд ли тот обратит внимание на это, но главное, что сам Сынмин знает и чувствует. Новые белые боксеры, купленные в фирменном магазине, немного давят, но это не критично. Он бы может быть, имей близкую подругу, погулял по женскому отделу. Все же женское белье куда симпатичнее и по нему без вопросов все понятно. Но подруг у Сынмина нет, а вот друг есть. — Не благодари меня, — Чонин налетает с порога, делает шаг внутрь квартиры, вручает пакет, и так же быстро, как пришел, уходит обратно. Сынмин пробывает в растерянности ровно две минуты и двадцать шесть секунд. Потом он вытряхивает содержимое пакета на кровать, проклинает Чонина, но пишет краткое и лаконичное «Спасибо» в какао и блокирует телефон, предварительно выключив интернет. Ждать Хенджина оказывается самым тяжелым занятием за этот день. Он пообещал прийти после семи, где-то около восьми тридцати плюс минус двадцать минут. Но приходит чуть раньше восьми и раньше семи, уже в шесть двадцать обивая порог и стряхивая корку снега с подошвы. — Я долго думал над тем, что тебе подарить, но это, — Хенджин стягивает пальто и неряшливо вешает на крючок, стягивает ботинки без рук, цепляя одной ногой другую, — это подойдет тебе просто идеально. — Эм… привет? — Сынмин неловко перекатывается с носка на пятку, сцепив ладони за спиной. — Я… прости… привет, щеночек, — Хенджин смущенно цепляется за волосы, убирает их за уши и сделав два шага вперед втягивает Сынмина в объятия. — Вот я дурак, да? — Нет, ты что? Совсем нет. Сынмин чувствует витающую между ними неловкость, но она сходит на нет, когда лицо Хенджина оказывается совсем близко к его, что можно было почувствовать чужое теплое дыхание. Ресницы предвкушающе трепещут, а влажные от слюны губы призывно распахиваются, готовые принять все, что им дадут. Сынмин тянется за поцелуем первым, перед этим закрыв глаза, одной рукой цепляется за плечо, а другую вплетает в мокрые от начавшего таять снега волосы. Их губы мягко врезаются в друг друга, неторопливо начав двигаться. В руках возлюбленного Сынмин расслабляется, наконец-то выдохнув. Лишние мысли утекают куда-то прочь, забирая с собой раннюю неловкость. — С днем всех влюбленных, Сынмин-а, — Хенджин говорит с придыханием, прижавшись к чужому лбу. — Я в тебя так сильно влюблен. Сынмин совсем нелепо улыбается, широко растягивая немного покрасневшие губы. Его влажные глаза блестят, дыхание начинает учащаться, но Сынмин пытается его обуздать, прижавшись кончиком носа к щеке Хенджина, осторожно потершись об нее. Прямо сейчас он так счастлив. Его грудь горит огнем от влюбленности и понимания того, что в этих чувствах он не одинок. — Пойдем на кухню? У меня есть рамен. — С тобой хоть на край света, но раз на кухне есть рамен, то давай сначала туда. Хенджин все еще держит Сынмина в объятиях, когда тот предпринимает попытку вылезти из них, но вместо того, чтобы выпустить его, крепче сжимает руки. Мягкое ворчание, которое не сдерживает Сынмин, Хенджин ловит губами. — Чшш, — Хенджин разрывает поцелуй, положив ладонь на мягкую щеку Сынмина. — Не ворчи, тебе не идет, — опускает руку ниже, прижимая большой палец к горячей нижней губе. И в этот момент Сынмин понимает, что никакой кухни на их пути не будет. Какой рамен? Какое вино? Он поддается под чужие ласки, нежится под рукой, которая невесомо кружит над его лицом. В Хенджине хочется тонуть, быть для него всем, кем он только пожелает. Ноги путаются, когда они идут в комнату, если бы не крепкие руки на талии, Сынмин бы раз десять упал. Хенджин за его спиной ощущается крепкой стеной, о которую не страшно опереться. Но страх встречает Сынмина распростертыми объятиями, когда, оказавшись на заправленной постели, он резко осознает к чему все идет. Он не готов. Не сегодня, не завтра, не в ближайшую неделю. Не готов. Сынмин позволяет с себя стянуть домашнюю толстовку, кажется, дрожит, когда руки Хенджина гладят его по животу и ребрам, но когда они сползают к резинке штанов, чуть приспуская их вниз, он больше не может. Сынмин правда влюблен в Хенджина, он ему доверяет. Но он не может. Рваный всхлип срывается с горла раньше, чем пелена слез застилает глаза. Он чувствует себя глупо, когда руками пытается прикрыть обнаженный верх, а когда понимает, что Хенджин видит, что на нем надето, то рыдать хочется грязно и громко, с воем и текущим носом. — Сынмин-ни, — его лицо оказывается в плену чужих рук, но волнение в глазах Хенджина остается незамеченным. — Прости меня, прости. Я не знал. Сынмин тихо плачет, не чувствуя, как штаны возвращаются на место, а его сажают на постели, в попытке вернуть толстовку назад. Он дрожит, хватаясь руками за Хенджина, чтобы притянуть его ближе, чтобы вжать в себя. — Хенджин, я не хочу, — в чужих объятиях становится спокойнее, в них хочется верить, что поймут, поверят. — Я знаю, Сынмин-ни, теперь знаю. Сынмин дрожит в чужих руках, слезы давно перестали течь, но он все еще был не в порядке. Ему было стыдно, он испортил день, настроение себе и Хенджину, выставил себя в дурном свете и в принципе… в принципе мог бы потерпеть. Это ведь не так сложно переступить через свое не хочу. Не сложно же? Сложно. — Мне так жаль, что я все испортил, — Сынмин купается в чужих руках, прижимается плотнее к Хенджину, как будто боясь, что он его оттолкнет. — Ты ничего не испортил, — Хенджин прижимается губами к взмокшему лбу. — Все в порядке, Сынмин. Если кто и испортил, то это я. Я не, — он сглатывает и жмурится, чувствуя себя с каждой пройденной секундой хуже, — я не должен был. — Мне так жаль, я так хотел тебя удивить, сделать хоть немного больше, чем ты для меня, — Сынмин вытирает рукавом нос и поджимает опухшие от слез и поцелуев губы. — Ты же знаешь, что удивляешь меня каждый день? Что? Не смотри так на меня, — Хенджин треплет чужую щеку и наклоняется, боязливо прижимаясь к губам Сынмина, и, когда не встречает попыток сопротивления, осторожно отстраняется. — Ты меня удивляешь тем, что встречаешься со мной. Для меня это так, — Хенджин хмурится, подбирает в голове слова. — Я не ожидал, — исправляется. — Не ожидал? — Не-а, — Хенджин отрицательно машет головой. — Ну ты представь, ты такой, — разводит широко руки, на секунду выпуская Сынмина из объятий, — а я вот такой. — Но тут ничего нет? — Потому что я без тебя никто. Сынмин потрясенно распахивает глаза и вместе с ними размыкаются губы. Все это время он думал иначе. Что это он без Хенджина никто, что это Хенджин его все, но выходит… И как он, Сынмин, посмел усомниться в Хенджине? Тот бы не понял? Нет же, он все бы сделал для Сынмина и его комфорта. — Пойдем поедим, Хенджин-а, — Сынмин гладит Хенджина по руке, привлекая его внимание. — На кухне рамен уже остыл. — Рамен? Я думал… ах да, рамен, — Хенджин смеется, целует Сынмина в щеку, и ему кажется, что его отпускает. — Пойдем, я как раз не отдал тебе твой подарок. Представляешь, три недели голову ломал, а ответ был прямо на поверхности…