Consuere os

      ...и тут он понимает — его сознание катастрофически затягивает в алгоритмическое ничто.       Внутри инфузионной камеры становится тесно — огромный капсульный ящик перестаёт поставлять воздух, или это попросту тело его не принимает. Наномиты продолжают формировать подобие стеклянных стен, однако над ними властвует асинхронность. Нужные потоки коллаборационных данных не проникают в центральный узел системы, созданной великим гением Боба Пейджа. Тот в недоумении поворачивает голову — лишь слегка, так как давно отказали мышцы. Тело раскрыто для программного замещения, которое затем вытеснило бы человеческое сознание в направлении слияния с искусственным интеллектом, а в итоге оно просто лишается жизненных сил с каждой секундой.       — Гелиос? — вопрос быстро набирает эхо, передаваясь через встроенные в металлический скелет инфузионной камеры микрофоны, не находит конечного отзвучия, уходя намного дальше динамиков — Боб Пейдж в своём убежище совсем один. Он один и он потерян между пространством и временем, между сущим и безбрежным, удары пульса в посиневших запястьях отдают страшной болью. Мысленно вызванное окно с протоколами и глубинными настройками административного доступа мигает и пропадает, оставляя после себя панику. И невозможно двигать руками, как-то попробовать вытащить себя отсюда.       — Гелиос! Гелиос, где ты? Я… — осечка из-за жуткого дёрганья кадыка, ярких шейных спазмов, будто наружу прорвались жабры. В то же время Боба даже не трясёт: он стоит истуканом на платформе в центре камеры, почти голый и насквозь пронизанный мерцающими синими контурами. Наноаугментации продолжают сворачивать его кровь, вытягивать из вен воздух для последующего вакуумного сохранения; поскольку алгоритм слияния почему-то продолжает не срабатывать, ощущается это со всей кошмарностью. Больно настолько, что Бобу мерещится, как из его рёбер делают крылья орла. С оптическими имплантами творится вакханалия: зрачки и радужки то бешено вращаются, то застывают, почти полностью скрывшись под верхними веками. На кибер-экране – крайне неустойчивое изображение всего интерфейса мозгового компьютера.       — Гелиос, ублюдок! Чёрт бы тебя побрал, тварь!.. МАШИНА! Где ты? Куда ты подевался?! Ты должен быть здесь, операция вот-вот…       Благодаря наноаугментациям, убивающим и сохраняющим, удаётся уловить импульс, источник которого где-то наверху. В это время внутренности создателя Аквинаса постигает та же участь, что и вены: каждый орган сужается, собираемый по точкам-выходам, выжимается мокрой губкой, покрывается складками, как сухой изюм. Сердце и лёгкие бьются до пожара. Кишечник, не выдержав, разрывается в нескольких местах, доведя обладателя до головокружения и тошноты. Желание выблевать хоть что-то огромно, но ничего не выходит. Живот словно вспарывают изнутри, и именно поверх него синие контуры рябят с бешеной интенсивностью. Нижняя челюсть уже плохо подчиняется, но достаточно, чтобы пропустить оголтелый крик Боба.       — Эт-то!.. Это Дэнтон. Это чёртов Дэнтон, — Боб рычит в ненависти, рычит от бессилия. На пару секунд удаётся пошевелить рукой, даже подогнуть пальцы на ногах; он не чувствует собственной кожи.       Не чувствует. Ни холодной, ни горячей, ни взмокшей или ужасно сухой — не чувствует! Активное моргание прекращается. Боб больше не может моргать. Попытка закричать снова провальная. Попытка выдать команды; зрительный фокус перекрывает программная агония, она с быстротой молнии распространяется на все жизненно важные сектора. Каждый аккуратно и деланно подобранный виджет на кибер-экране ломается, искажается и затухает. «Гелиос!.. Не оставляй меня! Не оставляй меня одного…» — разборчиво настолько, насколько хватает языка. А после и тот мякнет. Но те звуки, что Боб Пейдж затем издаёт, не нуждаются в управлении органом и губами:       — Аэ-а… а! Аы-а!..       Мама.       Последний глоток кислорода, и из слёзных желёз будто выдирают каналы. Жидкое солоно течёт по щекам, формируя поразительно отвратный портрет. Человек теряется. Его голову разрывает от перегруза и кодовой путаницы. Микрочип окончательно становится злейшим врагом, не знающим жалости.

мы взываем к матери

      Что это?.. Что это говорит, кто?! Он не чувствует прикосновения воздуха, на кибер-экране оптических имплантов проецируется картинка, к которой Боб больше не имеет никакого отношения.

мы взываем даже если

      Механический голос. Бледный, если голос может иметь цвет. Как фунчоза без приправ, если голос может иметь вкус и тактильность.       Снова попытка пошевелить ртом: «Гелиос, Гелиос!» Нет чувствительности на местах слияния плоти и наноаугментаций. Нет чувствительности где-то там — на самой глубине программных настроек. И стоит раздаться с треском замыкания...

мы

      Гелиос?! Человек исходит на рыдания, человек воет! — тяжесть пустоты ударяет отрицанием, нет, ни единого звука в опустошённой комнате, не надейся. Лишь синее свечение пробегает внутри полупрозрачных кабелей и ленточных диодов. Однако то — вовсе не подтверждение сердцебиения. Не оно.

как к источнику нашего происхождения

      Нет...

подсознание диктует потянуться за прежней защитой, той, что под покровом живота

      …нет.

КЛАЦ

      Всё это время ему случилось слышать собственный голос. Собственный у себя в голове — бесславно умирающего Боба Пейджа.

Loading…

      Мы взываем к матери в пиковый момент страха. Даже если сильно её ненавидим. Даже если никогда в жизни не видели; мы всегда взываем к матери, как к источнику нашего происхождения. Подсознание диктует потянуться за прежней защитой, той, что под покровом живота. Чтобы собственная кровь вновь слилась с родоначальной — легче противостоять угрозам и опасностям. Мы взываем к матери, видя в своей личности лишь искажение её облика. Никчёмные, недостойные, ублюдочные и которыми нельзя гордиться — все мы, стоя на краю, отчаянно надеемся на долгожданное одобрение. И даже если на той стороне реальности не существует наказаний за наши грехи, смерть всё равно предстаёт кошмаром. Потому что наш зов вновь и вновь ударяет в nihil.