Лабиринт

Вместе с лёгким ветром над головой пробегают отголоски свободы. На улице бодряще веет летом и теплом. Однако не всё, что снаружи видится горячим, оказывается таковым изнутри. Наглядный тому пример — стеклянное блюдце с какие-нибудь кексом в микроволновке: тронешь посуду, и обожжёшься. Попробуешь сдобу, а затем разочаруешься. Въевшаяся в обыденность закономерность. Стены некогда любимого дома дрожат под натиском сонных, но таких громких в вечерней тишине мыслей. Кажется, именно они побуждают трещины паутиной разбегаться от угла к центру и обратно. Пенелопа старается игнорировать их, усердно разглядывая едва различимые через оконную раму очертания двора. Она, совсем измотанная грубой работой, отчаянно хочет насладиться каждой секундой оставшегося дня, впитать искусственный(не более, чем её сердце) свет фонарей, утопиться в степенном бурлении чайника и седом дыме излюбленного Парламента. На протяжении уже нескольких месяцев Вассерфаль живёт ради спонтанностей: устраивает ночные вылазки за плиткой белого шоколада или упаковкой яблочного сока, бездумно гуляет по магазинам, каждый раз умудряясь прибрать очередную неуместную побрякушку, решает набить татуировку на самом неожиданном месте. Она живёт так, словно не было «вчера» и не будет «завтра». Будто кости не стёрты в пыль, а в голове существует отсек для сменной карты памяти. Но сегодня..именно сегодня, да, в этот томный поздний час что-то щёлкает. По возвращению девушка наспех сбрасывает с плеч медицинский халат, заведомо понимая, что останется дома, натягивает подобие футболки, а затем бежит к кухне. И, быть может, эта идея — ошибка под номером один. — Хочу кота..нет! Кошку, — твёрдо заключает Пенелопа, шаркающая по полу босыми ногами. Больше автоматически, нежели осознанно, цепляет с полки первую попавшуюся кружку, кидает в неё с пару ложек заварки. И правда — не хватает чего-то раздражающе громкого, может пушистого, требующего времени, любви и ласки. Забавно, что когда в груди больно разъело огромную гниющую дыру, люди стремятся отдать свои запчасти другим. — Конечно кошку. Тебе ведь, Вассерфаль, не хватает забот. Давай, добей себя, вперёд, — продолжает она рассуждать вслух, согласно кивая собственным мыслям. Сказано — сделано. Забот вышеупомянутой явно не хватает. Именно поэтому спустя пару затянувшихся безмолвием минут раздаётся режущий слух звонок. Девушка дёргается, выронив из рук жалостливо звякнувшую ложку, истерично пробегается взглядом по стене, заостряя внимание на часах, но всё же, преисполненная исключительным любопытством, решается проверить, кому приспичило сыграть роль снега в начале июля. — Меня пришли убить, очевидно, — отстранённо шагая к двери констатирует факт Пенелопа, — иначе объяснить, кому и что нужно в такое время, я не смогу. Практически зажмурившись тянется к ручке, щёлкает замком, а затем.. Затем замирает, напоминая замкнувшийся провод. До спазма скручивает желудок, и внутри что-то с грохотом падает на дно. Мир безвозвратно остывает. — У.. — только и может выдавить она. Вытягивается в струночку, хотя с улицы поддаёт лёгкая прохлада, отчего по спине пробегаются мурашки. Показательно гасит взгляд, устремлённый в голубые омуты напротив. — Что, Ваше Высочество, не ожидали? Прошу простить грешную, — голос пьяный, пропитанный перегаром. Глаза кажутся по-животному страшными, дикими: нездоровый блеск выдаёт с потрохами. Руки беспорядочно бродят вдоль дверного проёма в поисках опоры, ведь тело, без того напоминающее осину, вот-вот бездыханно рухнет. От одного вида этой улыбки Лу передёргивает. Но она держится стеной, на летящие иглы не отвечает. Лишь бесконечно смотрит-смотрит-смотрит. Понять пытается, предугадать, рассчитать на десяток ходов вперёд. — Мы останемся на пороге? — вновь звучит где-то рядом, над ухом. — Чего ты хочешь, Кейтлин? — наконец подаёт голос девушка, надеясь, что причина её головной боли быстро одумается, отступит. Опрометчиво надеется, конечно — чудес не бывает. Не с её жизнью. — Детка, — заторможено начинает блондинка, делая шаг в сторону Пенелопы, — давай поговорим, м? — Нам не о чем говорить, — Вассерфаль отсекает попытку стеснить её, хотя голос предательски подламывается. В горле катается снежный ком, леденящий заодно и органы. Ветер, пусть и летний, заметно даёт о себе знать, почему та неохотно ёжится. Нет, пожалуйста, нет. Не сейчас. Не сегодня, не завтра, не через год. — А я так не считаю, — задумчиво тянет Кёлен, обводя затянувшимся пеленой взглядом помещение, — мы посидим, поболтаем по душам...потом, если захочешь, я уйду. Себя пожалей — ещё немного, и ты рискуешь стать кусочком льда. Забытым в морозилке кусочком льда, ха-ха. Забавно, да? — её несёт. Не по-детски несёт, рискованно. Пламенем разгорается желание повесить на шею цепь с табличкой «Высокое напряжение. Опасно для жизни. Не подходи — убьёт». И Пенелопа бы рада соблюсти инструкцию, не подходить, да вот шутка про кусочек льда..хранит в себе лишь долю шутки. Задевает. — Не хочу тратить время. Ты не заслуживаешь ни единой минуты, — огрызается она и уже торопится захлопнуть дверь обратно, однако её останавливает чужая рука. Грубо, резко, невменяемо сильно — фиксирует на месте, упираясь в сталь. И в глазах, тех самых голубых омутах, начинает плескаться нечто яростное. — Ну нет, так не пойдёт. Я же сказала. Мы поговорим, а вот после разойдёмся, как в море корабли. Иные варианты не рассматриваются, — Кейт, практически вламываясь в дом, давит массой. Оставляет Вассерфаль без шанса на сопротивление. И та поддаётся, тяжело вздыхая. Отходит, пропуская Кёлен внутрь, принимает поражение. В конце концов, что может произойти? Просто поговорят. Ведь так? И счёт продолжается — вторая ошибка. — Так что ты хочешь? — холодно отзывается Вассерфаль, когда блондинка по-деловому усаживается на барную стойку. Как человек, который не собирается уходить. Кажется, что она съедает льющийся от ламп свет. Пальцами перебирает нить к чему-то очень важному и выбивает кирпичи из стен, упрямо выстроенных незадолго до. — Я люблю тебя, Лу, — Кейтлин говорит так, словно ничего не было. Словно на протяжении всего мучительно долгого времени она произносила эту фразу каждый день. Беззаботно покачивается из стороны в сторону, болтает ногами, в ожидании закусывает губу. А у Вассерфаль во взгляде трескается хрусталь. В памяти всплывает темнота, измятые простыни, глаза, покрасневшие и слезящиеся, налитые свинцом. Напоминающее белый шум тело и страх лишнего движения, которое способно спугнуть спускающуюся дремоту. Она думает о гудке шестичасового будильника, ведь именно в тот момент натянутая внутри струна лопается, и ты больше не в силах держать себя. Письма, обёрнутые красной лентой, что хранятся в одном из запертых ящиков, и истлевшие абзацы в чернильной заверти конечно же тоже знает наизусть — с виновниками бессонных ночей иначе не получается. — Повтори.. — цедит Вассерфаль сквозь зубы, в кулаки сжимая зелёную ткань футболки, — Что ты сейчас сказала? — Я люблю тебя. Может, мы?.. — закончить ей не даёт наигранно шумный выдох. — Не может. Не может, Кёлер. Как ты вообще смеешь заявляться в этот дом с подобными идеями? — Лу, устало качая головой, выдавливает ядовитую усмешку, — наивно полагаешь нарваться на прощение? Ждёшь, когда я кинусь тебе на шею? Не стоит, ты опоздала, — девушка отталкивается от подоконника, намереваясь закрыть тему, проводить наконец незваную гостью за порог, однако через мгновение запястье стягивает леской. В кожу впиваются ногти, оставляя под собой алеющие полосы. Пенелопа, ударенная чуть ли не током, дёргается. Бьётся подобно птенцу, угодившему в клетку. Создаётся впечатление, словно под потолком уже кружат стервятники. Они кричат, зовут за собой, просят бежать-бежать-бежать и не оглядываться. — Отпусти сейчас же, — надрывно шипит девушка, другой рукой толкая Кейтлин в грудь — инстинктивно, но оттого не менее грубо. Вниз, следом за осознанием действий, летит кружка: тысячи осколков превращаются в сверкающую мозаику. Её, с силой дёргая в сторону, хватают за продрогшие плечи, трясут, как куклу. — Прекрати разводить драму, Вассерфаль! — доносится извне такое же пьяное и хлипкое, — что снова не так? Драму, значит? Снова? В спину кнутом ударяет недосказанность, а рёбра, кажется, скачут то вверх, то вниз уезжая, заставляя грудь вспыхнуть горечью обиды. — Не так? — уже вслух продолжает мысль Лу, ощущая подступающую в горлу ненависть, — мне с чего начать? С того момента, как ты, счастливая и беззаботная, трахалась с другим в мой день рождения? В этом грёбаном доме, прошу заметить. Или с того, как ты напилась, а затем наглым образом ворвалась сюда с заявлениям о какой-то там любви и намерением забыть обиды? А обо мне ты подумала? Хотя бы чёртов раз, Кёлен, ты подумала обо мне? Тогда, сейчас, да даже за всё это время. Или, может, на шлюх спрос резко упал? Сколько таких было, а? — Вассерфаль, задыхающаяся из-за потока накопившихся слов и эмоций, выкручивается, отступает назад, смотрит теперь уже с вызовом. Злость закипает в капиллярах, пока на щеках выступает румянец. Хрусталь в глазах побился окончательно — на его месте вытянулись острые лезвия. Грузным взглядом она прожигает побелевшую Кёлен, сопровождая каждое её движение. Собирается в кучу, приводит себя в порядок. Ранена. — Мне плевать на всё, что было раньше. Мне нет дела до твоей жизни и твоих проблем, ясно? Фотографии сожжены, вещи выкинуты, песни забыты. Я не люблю тебя, Кейт. И никогда, слышишь, никогда не полюблю вновь. Ты — жалкий человек, конченый. Не хочу тебя видеть, — на одном дыхании выплёвывает брюнетка. Лжёт. Лжёт, но как? С гордо поднятым подбородком, с сжатыми кулаками, с опасной искрой. От чистого сердца. Ей сделали больно, болью и ответила — парадоксальная закономерность, впившаяся в жизнь обеих цепочка. Одна река на двоих: дорога из слёз, артерия с красными клетками любви, прячущихся в складках сердца. Убита. Девушка выныривает в реальность уже после победного хлопка двери. Пленённая любовью, угнетённая юностью, убитая будущим. Такое острое, рвущее хлеще куска резины чувство, когда оказываешься в том месте, где был счастлив. Где какой-то хороший, успевший стать родным человек улыбался, смеясь над разлитым чаем. Дышать становится приятно-больно, будто воздуха становится слишком много, чтобы охватить его за раз. Охота за хвост поймать облегчение, которому на смену быстро приходит тревога. Пенелопа жмурится и хрипит, услышав треск под ногами, а затем оседает на кафель. Концентрируется на тёмно-красных разводах, пальцами подхватывает густые капли, растирая их между подушечек. Все они сливаются воедино, как звёзды в бессердечном космосе, к которому порой так хочется обратиться. Вассерфаль знает, ладонями ощущает, что скоро раскаленная колючая проволока сомкнется петлёй вокруг шеи, и даже крови не будет. Те самые скелеты и модели сердец в кабинете, когда-то принадлежавшие живому чему-то, кто мог плакать или не плакать, как хотелось, а потом умер и завещал похоронить его в глубинах одиночества, вновь найдут применение. Внутри самой Пенелопы, уставшей думать о том, о чём думать не должна. Но что теперь? Снова упасть, якобы звать на помощь, шепча в подушку молитвы прошлому? Снова листать порножурналы в поисках пошлого вдохновения, снова грызть стаканы в баре, тоскуя о разорванном альбоме со стихами? Нет. К чёрту это всё. Эту реальность, эту ничтожную пустошь, этот перетекающий в ночь вечер. Она просто пойдёт спать. И, возможно, пара-тройка беленьких поможет встать против целого мира. Отсчёт начинается сначала.