в эдеме сегодня туманно

      Джейсона рвёт кислым сухим вином из погреба родителей Тины в третий раз, и только на третий раз он, наконец, даёт волю слезам. Плакал он в последний раз лет в двенадцать, на похоронах деда; слёзы на вкус оказываются какими-то непривычно горячими и чересчур горькими. Вкус неправильный и непонятный, он не такими запомнил слёзы да и не хотел, если честно, вспоминать. Но теперь он знает, что имели ввиду его кумиры-баскетболисты, когда говорили о «горечи поражения». Для Джейсона эти склизкие сопли — горечь от самого позорного проёба, вкус разорванного в клочья эго сердца. Это хуже отравления тиновым вином, хуже тошноты, это, блять, Божье (за что?) наказание.       Внизу гулко бьёт музыка, так, что пульс стен и потолка отдаёт в кишки. Джейсона скручивает снова, но наружу выходит лишь булькающий спазм и новый поток рыданий. Хорошо, что на втором этаже дома почти никого — если его, короля школы, увидят в таком состоянии, вызовут неотложку. В лучшем случае. В худшем — засмеют и пустят слухи и плакала тогда его надежда выиграть короля выпускного бала. Впрочем, последнее плакало и так. Потому что кто в здравом уме проголосует за короля, в чьём королевстве всем, кроме него, было давно известно, что его королеву вот уже месяца два пялит придворный шут?       Он не понимает, чем заслужил это, как не понимает ребёнок, поставленный коленями на горох за кражу и так бесплатной жвачки. Разве он не лелеял Крисси? Разве не рассказывал всему миру, как любит её и только её? Разве не позаботился обо всём, не спланировал за неё всю их дальнейшую жизнь, начиная от выпускного, пышного венчания в хоукинской церкви и заканчивая совместной старостью в окружении детей и внуков? Она бы жила как в сказке, буквально в лучшем варианте своего будущего, не заботясь и не жалея ни о чём. Ей ничего не надо было делать, — лишь любить его в ответ и фирменно улыбаться идя с ним под руку, точно невинная принцесса, которой она всегда для него была. Ей ничего не оставалось кроме как раздвинуть ноги перед этим ничтожеством из трейлерного парка, точно последней вавилонской шлюхе, а потом бросить Джейсона за несколько недель до выпускного — без малейшего сожаления в принцессно-голубых глазах.       Патрик сказал: вполне возможно, её подсадили на наркотики. Энди предположил, что она находится под психологическим давлением, как его кузина Мэнди, которую в семнадцать лет обманом обрюхатил парень на девять лет старше неё и бросил одну с младенцем на руках. Бетти из команды поддержки назвала её сатанинской шлюхой и неплохо утешила своим ртом на заднем сиденье родительской тачки. Ченс же дал ему самокрутку, молчал минут тридцать, а потом глубокомысленно пропыхнул прогорклым дымом, что таким девчонкам, как Каннингем, просто всегда всего мало; что ей захотелось острых ощущений, а что может быть острее отношений с наркоторговцем; что не ждёт её теперь нихуя хорошего и не видать ей ни престижного будущего, ни пригородного дома с белым штакетником — лишь серое настоящее трейлерного парка, залёт в восемнадцать и неудачник вместо достойного мужа, который никогда не окончит школу. «Бог её накажет, Джейс. Он всегда наказывает». Ибо страшно для меня наказание от Бога: пред величием Его не устоял бы я.       Их слова успокоили его, но ненадолго. На вечеринке Тины он надрался, потом кто-то прошёл мимо и произнёс — случайно или намеренно, — её имя — и его жутко затошнило. Он унёсся в ванную и свалился коленями на холодный кафель, открыл крышку — и просто начал рвать, а в голове за шумом вечеринки вертелось точно мольба: «Крисси, Крисси, Крисси». Как удары розгами инквизиторов по спине грешника, как святая вода, окропляющая ожогами кожу ведьмы. Наверное, он действительно любил её; наверное, всегда боялся потерять. Но это почти нашествие плотоядных мошек, его третья египетская казнь, в конце которой от него останется лишь иссохшее, ничтожное тело, без шанса, без будущего. Без собственного достоинства.       Джейсона скручивает от боли, злости и жалости к себе. Хочется что-нибудь сломать, но он разбросал все вещи в ванной ещё при входе и опрокинул зеркало, и теперь вокруг него валяется блескучая россыпь из одноразовых бритв, мыла и осколков. Джейсон поднимает ближайший к его ноге кусок стекла, смотрит в воспалённые голубые глаза под золотистой чёлкой. Рука дрожит, по мякоти ладони течёт свежая царапина. Джейсон не понимает, кого видит в отражении осколка. Он не понимает, кого хотела видеть Крисси. Он не понимает, кого видят — или не видят — все вокруг.       И как раз на этом моменте, когда он сидит возле заблёванного толчка на коленях, растрёпанный, заплаканный и со стеклом в дрожащей руке, в ванную (какого чёрта, вроде же запирал?) врывается облако чёрного, графитового и саркастичного:       — Вот же ж, блять, спасибо за наводку, как будто бы я сама не разобралась, как тут… Ой, занято?       Джейсон видит в отражении лицо: круглые щёки, гигантские серёжки под занавесью из кудряшек-вороньих крыльев и огромные туманно-карие глаза, в которых плещется смех и что-то старое такое, старческое, даже страшное.       — Уходи, — хрипит он. Вообще-то Джейсону не нравится грубить женщинам — его воспитали человеком, а не приматом. Но сейчас он на человека не похож совершенно — скорее, на что-то жалкое и размазанное, как задавленная колёсами его понтового бьюика кошка на прошлой неделе — и лучше бы никому этого не знать.       Незнакомка окидывает его задумчивым взглядом, что-то замечает — может, зелёно-серый цвет лица или рвоту в унитазе — хмыкает снисходительно-весело, а потом соскальзывает глазами по его треморным ладоням и вдруг широко улыбается ненормальной улыбкой:       — Ты что, пытаешься покончить с собой? — и указывает на осколок; на её лице читается нездоровое предвкушение.       — Что?.. Нет, — неприязненно морщится Джейсон и, вздрогнув, откидывает осколок, словно горячий уголь — грех, грех, великий грех, немыслимо, что он мог даже показаться кому-то… Девушка решительно шагает в ванную и запирает за собой дверь.       — Дай посмотреть.       — Что?       — Ну, как вены вскрывают. Никогда не видела. Все треплются постоянно, мол зрелище крутое, а я вот нихрена не в курсе — обидно! Или ты собирался резать глотку? Я знала парня, который покончил с собой, проглотив стекло.       — Я, блять, не собирался кончать с собой, свали отсюда.       — Не стесняйся, я не помешаю. Всё равно мне ещё покурить надо, — и правда, бледные пальчики, напомнившие ему о тонких резных лепестках вдоль белокаменной ограды церкви, достают из кармана длинной графитовой юбки косячок и зажигалку. Девушка откидывает крышку, прикуривает, пускает под болезненно-бледный потолок ванной сизые узоры, и насмешливо выглядывает на Джейсона из-под упавшей на глаза чёлки — сплошь из тёмно-сизых колечек волос, блин. — Я, собсна, за этим сюда и шла, а тут ты с таким… сюрпризом. Классные в Хоукинсе вечеринки. Серьёзно, продолжай, я даже спрашивать не буду, в чём причина. А в чём причина?       — Отвянь, — он закрывает унитаз и с кривой физиономией поднимается, пошатываясь. Едва не падает, поскользнувшись на осколках, хватается за раковину. Его снова мутит. Быстро ополаскивается водой из крана; девушка тем временем прыгает на стиральную машинку и болтает ножками, дуя косяк за его спиной.       — Слушай, мне кажется, что я тебя знаю.       — Тебе кажется.       — Боже, точно знаю! Ты тот парень из баскетбольной команды, произнёсший длинную пасторскую речь перед пятничным матчем. Джеки Коннор, да?       — Да, — без интереса бросает Джейсон; поправлять её не хочется, плюс, от запаха травки его снова начало тошнить.       — Ха, а я думала, что всё же не зассышь и скажешь правду. Оно и понятно. Не пристало Джейсону Карверу, королю старшей школы Хоукинса, палиться попыткой суицида около обблёванного толчка, — его имя и титул она произносит как несмешную шутку, полную нездорового ехидства, яда и какого-то совсем позорного сожаления. У Джейсона холодок ползёт по спине от её понимающего тона: противный такой, склизкий, как те слёзы, о которых он успел забыть. Он встаёт в полуоборота — руки всё ещё держатся за раковину для опоры в этом плывущем по спирали мирке пьяной ванной комнаты Тины — и с враждебностью произносит:       — А ты кто такая? Я тебя впервые вижу.       — Значит, я твоя совесть. Глас Господний, — она издаёт театрально-жуткое «ууу!» и шевелит пальчиками свободной руки, после чего хихикает и затыкает полные губы затяжкой самокрутки. В нём всё моментально вспыхивает:       — Эй, это не смешно!       — Что именно? Твой вид, мой вид или то, что ты пытался вскрыться в разгар вечеринки, даже не заперев дверь?       — Я не!.. Не смей говорить такие вещи в шутку, поняла? Нельзя упоминать Его имя всуе.       — О нет! — она ахает, точно задетая до глубины души, и кладёт ладошку на затянутую чёрным свитером грудь, — Думаешь, теперь я сгорю в аду? — она смеётся и делает очередную затяжку, покачивая закинутой на ногу ногой.       Джейсон стискивает зубы, скрежещет челюстями, скорее всего, его уголок губ сейчас ползёт вверх, как у бешеной собаки. «Джейс, когда ты так делаешь, ты меня очень пугаешь!» — пищит в голове голос Крисси. Он мотает головой, сгоняя морок, для верности прикрывает глаза, но под веками всё равно вспыхивают: сгнивший белый штакетник, пустующий алтарь в церкви и проклятый джинсовый жилет с нашивками, наброшенный на плечи его — давно не его — девчонки.       ..и нашёл я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце её — силки, руки её — оковы; добрый пред Богом спасётся от неё, а грешник уловлен будет ею.       — Эй, так в чём причина? — голос незнакомки рассеивает мысли как рука Моисея воды. Джейсон открывает глаза.       — Повторяю ещё раз — я не собирался наложить на себя руки. Ты всё поняла неверно.       — Чёрт, ты серьёзно? — она звучит разочарованной. — Блин, вечеринка и так была отстойной, я надеялась, что хотя бы твой остыпающий трупик сможет оживить её.       — У тебя ужасное чувство юмора, ты в курсе?       — А ты похож на пожёванного доберманом Кена. Слушай, а сними трусы, сто пудов там у тебя гладкий пластик.       — Двинутая наркоманка! — не выдерживает Джейсон; у него вообще всё плохо с самообладанием, даже Патрик говорил. Завтра на трезвую голову он устыдится за своё поведение, за этот крутой поворот лицом к незнакомке с глазами цвета туманной ночи, за слетевшую в гневе слюну с нижней губы и за пылающие инквизиторским огнём глаза, но сейчас ему не хочется ничего, кроме как заткнуть рот этой нахалке и свалить отсюда. Он шагает к выходу, кроша осколки.       — Воу, как хорош вы с дамами, ваше величество, — тон девушки из игривого и пьяного в миг становится ледяным, будто не в её пальцах почти скуренный косяк и не в её взгляд стоит хмельная завеса. Она звучит как человек, который взял ситуацию в свои руки. Она звучит как кто-то очень старый, очень проницательный и очень злой: — Кажется, я поняла, в чём причина. Джейсон Карвер… Ага, точно, хороший мальчик, у которого глаза как у чертёнка… Что, думаешь, незаметно?       — Заткнись, — но она не затыкается, как и совесть — работа такая, видеть людей насквозь, неблагодарная, горькая, но порой отрезвляющая.       — Маленькая местная знаменитость, жаль, правда, что с недавней поры корона держится не заслугами на ваших матчах. Это же про тебя говорят, что твоя девушка бросила твою лоснящуюся богатую задницу ради местного торгаша наркотой? Чёрт подери, я бы на твоём месте тоже хотела сдохнуть.       — Возьми свои грёбаные слова назад! — рычит Джейсон, надвигаясь на неё сквозь алую пелену в глазах.       Если бы не алкоголь, если бы не съеденные и выблеванные слёзы, он бы устыдился своего гнева — непременно — спрятал бы его под улыбкой белозубой и праведной, как требуют того правила, но она — его Совесть, скажешь тоже — едва он надевает маску обратно, бесцеремонно срывает её и смеётся, нагло выдыхая дым в его разъяренную морду. Морщит свои полные губы, и под глазами у неё как будто отпечатались годы разговоров с такими вот джейсонами карверами — не напугать.       — Расслабьтесь, ваше величество, смерть надо встречать хладнокровным. Как я, вот.       — Не знаю, кто ты такая, но клянусь, если встречу тебя в школе…       — Что? Заблюёшь мне новые туфли? Или прочитаешь Евангелие от Матфея наизусть? — она хохочет развязным, сиплым от выкуренного косяка смехом, и взгляд Джейсона слетает к её подпрыгивающим над плечами кудряшкам. Вверх-вниз, в такт играющей на первом этаже песне, словно ржавые пружинки, словно масло, соприкоснувшееся с водой. Она брюнетка, в наряде гота, лифчик виден в прорезях вязаного свитера; с тяжеленными украшениями там и сям, бряцающими при любом неосторожном движении; была бы хорошенькой, если бы не курила как беспризорная наркоша, если бы улыбалась молча и невинно, если бы не пахла, как одно большое слово «грех».       Мешала дышать ему в этом помещении размером с коробочку. Не давала ему отвести от себя слезящегося, пронзительного взгляда.       — Ты здесь впервые, — понимает вдруг он. Джейсон знает всех в Хоукинской старшей, тут вообще любой новичок становится главным событием на ближайший месяц. Эту он не видела никогда — запомнил бы. Следовательно, здравствуйте, событие.       — Это «здесь» впервые со мной. Я Иден, — она внезапно корчит милую улыбку и протягивает ему ладонь с кучей громоздких брякающих друг о друга браслетов. Джейсон хмуро смотрит на чётки, бьющиеся о литую подвеску в виде вампирского лица.       — Иден?       — Да, как Эдем. Правда, так и назвали! Может, это судьба? — она ухмыляется знающе и немного пошло, затем цокает языком и спрыгивает со стиралки. Иден оказывается к нему почти вплотную, улыбается туманными глазами снизу вверх, двигается, надо признать, грациозно; огибает его плавным шагом, отшвыривает щелчком чёрного ногтя бычок прямо в центр мокрой раковины, делает реверанс — всего хорошего, ваше величество! Джейсона вдруг тянет заржать.       — Ты и правда ненормальная, Иден. Я тебя запомнил.       — У-у, жду не дождусь, когда лягу на плаху! А над комплиментами поработай, серьёзно. Мне больше понравилось, когда ты пытался вскрыть себе вены и хотел убить меня.       Она бросает на него свой старческий взгляд в последний раз, машет рукой и выходит по крошеву стекла — его многочисленных изумлённых отражений — из ванной. Дверь за собой не закрывает. Это Джейсон должен сделать сам.       Если отойдёт. Если вспомнит, что за такие вещи надо наказывать, отмаливать такие речи и такие запахи, впитавшиеся в его волосы дымом её сигареты. Если накажет себя этой судьбой ещё разок.