Летучий корабль

- Не елозь, пожалуйста, узлы затянешь. Потом не развяжем. Сережа послушно замирает, хотя не хуже Олега знает, что узлы и так затянуты накрепко. Развязывать их и незачем: чтобы освободить лодыжки, достаточно расстегнуть кожаные браслеты. Веревка привязана к вделанным в них кольцам. Дело вообще не в узлах. Сережа это понимает. И Олег понимает, когда Сережа понимает. Вот и сейчас. Протягивает руку, гладит ласково по голове, по плечу, по голой спине. Говорит: да, так, молодец. Спрашивает тихо: готов? Сережа кивает. В животе тянет от страха, от нервного предвкушения. Страх – вот такой, животный, за свою шкуру (страх провала, страх одиночества и прочие психологические загоны так не работают) – цепляет в мозгу проводок смежной системы, невесть почему проходящий поблизости, передает нелогичные, но предельно четкие сигналы. Сразу поджимаются пальцы на ногах, за грудиной холодеет, внизу живота наоборот теплеет. Голова становится легкой, как бывает, если нюхнуть азота. Точь-в-точь было в детстве на любимом аттракционе “Летучий корабль”. Или “Летучий голландец”, или “Пиратский корабль” – как его только ни называют, но смысл всегда один: огромные, гигантские просто качели в виде лодки, на пике дарящие сладкое чувство свободного падения, особенно если сесть на самый нос. В тринадцать Сережа впервые спустился с них на подгибающихся ногах и со стояком, пришлось срочно повязывать на бедра ветровку (огреб, конечно, от одногодок шуточек, якобы обмочился от страха, но это были такие мелочи, что даже не обидно). В шестнадцать по секрету рассказал Олегу. Тот с удивлением понял, что ничего подобного от того же никогда не испытывал и немедленно загорелся желанием узнать больше: и о себе, и о Сереже. Можно сказать, с этих качелей, точнее, с этого признания, начались не только их эксперименты в сексуальной сфере, но и в принципе отношения, в том самом, растиражированном смысле. Жаль, что с годами впечатления слабеют. Хорошо, что всегда можно найти что-то на замену. Современный мир, информационные технологии, тематические форумы, в которых всегда готовы разъяснить, где и как добыть острых ощущений, в постели и не только. Тонна контента на любой вкус, никакой цензуры. Грустно представить, как бы они обходились, родись оба хотя бы на пару десятков лет раньше. Или в стране, где ознакомительную статью об основах безопасного садо-мазо принято прятать за тридцать три замка, а за упоминание однополых отношений можно получить срок. Сережа благодарен судьбе, что обошлось. Что он может сейчас лежать голый, с привязанными к ножкам кровати ногами и стянутыми перед грудью запястьями, весь подрагивая в ожидании ударов, и при этом кристально четко осознавать, что ни его здоровью, ни тем более жизни ничего, совершенно ничего не угрожает. И что можно – как бы странно это ни звучало – бояться смело. На спину медленно опускаются кожаные ремешки. Неторопливо проезжаются вдоль позвоночника к шее, потом обратно. Гладят. Знакомятся. Знакомят с собой. Гладкие, с мягкими распушенными кончиками. Числом три штуки. Сережа знает это, потому что не раз щупал их, крутил в руках, отслеживая пальцами рубчики узоров. Сначала он был не в восторге – хотел или армейский ремень, или деревянную лопатку, как из порнороликов, или если уж плетку, то более внушительную на вид, круглого плетения, с узелками-наконечниками, семихвостую, в стиле Карабаса-Барабаса, это даже звучит красиво. Но Олег сказал: нет. Никакого дерева, никаких ремней, никакой красоты, преобладающей над безопасностью. Потому что я так сказал. Потому что я за тебя отвечаю. А станешь спорить – вообще ничего делать не буду. Сережа даже рот открыть не смог, чтобы ответить, только кивнул. От понимания, что Олегу это тоже не игрушки, что он настроен серьезно, что он – за Сережу – от-ве-ча-ет, а значит не просто не сделает ничего плохого, а – не допустит – чтобы с ним что-то случилось… от всего этого в голове начало шуметь, как от пары бокалов вина, а в животе знакомо потеплело. Сережа понял тогда, что любит его невероятно. И всегда любил, и будет любить, и никто это у него не отберет. Плетка наконец отрывается от спины в коротком замахе, щелкает ремешками о кожу. Не больно, еще пока нет, просто легкий хлопок, ладонью и то чувствительнее, но от получившегося звука, от одного только ожидания того-что-будет на спине высыпают мурашки, по всему телу топорщатся волоски. – Все нормально? – тут же реагирует Олег. Сережа неловко кивает, щека елозит по подложенной подушке. Он локтями подпихивает ее глубже под подбородок, вцепляется в краешек пальцами. Олег нависает сверху. Снова гладит по голове, скребет за ухом, будто кота, перебирает волосы, заодно убирая их с лица, зачесывая назад. Говорит негромко: молодец, умница, хороший мой. Это все до ужаса приятно, аж веки тяжелеют. А ведь они едва начали. – Продолжаем? – уточняет Олег. Для проформы, потому что ответа не дожидается. Поднимает плеть чуточку выше, опускает на самую малость резче, и Сережа вздрагивает. Все еще не больно, но уже ощутимо. Как веником в бане. Он утыкается лбом в подушку, прижимается горячеющим пахом к еще одной, плотно и хорошо уложенной под бедра, и прикрывает глаза. Матрас под ним твердый, кровать крепко стоит на полу всеми четырьмя ножками, но комната начинает медленно-медленно, тягуче плыть, будто под напором электрического механизма раскачиваются огромные качели. Олег замахивается снова.

~

Когда становится слишком чувствительно, когда кожа краснеет, разогретая настолько, что молча терпеть невозможно, Сережа, этот вечный достигатор с девизом “я все вывезу сам”, перестает дышать. Важно не пропустить этот момент, поэтому Олег весь обращается в слух, придвигается ближе, вставая коленом на постель. Замахивается уже на автомате, но силу четко контролирует. Сосредоточен, почти напряжен, все внимание сконцентрировано на Сереже, так что с ласковыми словами временно приходится завязать, хотя эта часть для Олега едва ли не самая любимая, помимо нежностей после. Дожидается: Сережа тихо всхлипывает – сухо, еще пока без слез, но звук именно такой – и замирает, каменеет, и больше не дышит. Олег звонко опускает плетку немного выше покрытой испариной поясницы – Сережа вздрагивает, но только стискивает зубы так, что на лице четко очерчиваются скулы. Олег расслабляет руку, позволяя узким черным хвостам разлечься на белой коже. Просит увещевающе-нежно, как ребенка: – Сережа. Дыши. Сережа жмурится, покусывает губы. Делает два резких вдоха, так поспешно наполняя легкие, будто урвал воздух на распродаже, и снова замирает. Олег выпускает свой, уже начавший давить на грудь изнутри. Говорит еще ласковей: – Сережа, я не шучу… Выдыхай. Нет, не так. Нормально, медленно… Вот, молодец! А теперь вдыхай. Вы-ыдох, вдо-ох. Ра-аз… Два-а-а… И еще разок… Умничка! Пауза нужна обоим. Сережа заново вспоминает, как дышать, Олег – зачем вообще в это ввязался. Видеть, как любимому человеку больно, ему никогда не нравилось. Но то, каким Серый становится… То, как его плавит не хуже свечки над камином, когда Олег рассказывает, какой он молодец, и какой красивый, и ласково командует, а Сережа – чудо какое, подумать только! – слушается… Ради этого можно и потерпеть. И ради того, что будет после. C новым ударом Сережа потрясенно взвизгивает и больше уже не замолкает. Короткие, звонкие “А!” то и дело сменяются нытьем, совсем детскими “ай” и “ой”, будто Сережа нечаянно скатился в овраг с крапивой, и придушенными стонами, такими красивыми и чувственными, что впору порно озвучивать, даром что они от боли, а не от удовольствия. Хотя это с какой стороны посмотреть, подушка под животом у него тоже не просто так. Еще через несколько ударов у него намокают глаза, и Олег немного гасит замах, одновременно склоняясь ниже к кровати. Внимательно смотрит в лицо. Губы Сережа не кусает – это хорошо. Жмурится так, что на ресницах бисеринками повисают капли. Неосознанно дергает руками, не были бы связаны – уже обязательно бы попытался прикрыть горящую спину, перехватить летящую плеть, а так только напрягается и елозит, сбивая покрывало, в бесполезной попытке высвободить ноги и выползти из-под ударов. Еще через три не выдерживает, и стоны облекаются в слова. – Олег! А! Олег поводит плечами, прогоняя мурашки. Вот так отчаянно и звонко он вскрикивал его имя, кончая, лет в двадцать, в запертой комнате Олеговой общаги, и ради этого звука Олег готов был на все, даже на молчаливое презрение одногруппников и шипящее “пидор!” в спину. Но от времени чувствительность поистрепало, от простого секса Сережа уже давно так не улетает. Они оба. Остались только нежность и уют, теперь что сексом заняться, что пообниматься под пушистым пледом, что вместе ванну принять – примерно на одном уровне. Не то чтобы пресно, но приправлять приходится отдельно. – Ай! Больно! Олег, больно! – Тш-ш, тише, – включается Олег, не сбавляя скорости и силы замаха. Говорит вполголоса, самым своим успокаивающим тоном, по фразе на удар: – Больно, Сереж, но ты справишься. Ты у меня терпеливый, ты молодец. Ты все можешь. Самый сильный, самый-самый. Умница. Хороший мой. Сережа притихает, вслушиваясь, от щелчков ремешков о кожу только крупно вздрагивает и всхлипывает или мычит, закусив уголок подушки, если совсем невтерпеж. Но надолго его не хватает: едва Олег замолкает, чтобы набрать воздуха, снова начинает возиться, дергать ногами и комкает подушку так, что та того и гляди треснет по шву. Очередной удар он встречает хриплым вскриком и, не успевает Олег замахнуться снова, скулит, задыхаясь и роняя на подушку слезы: – Хватит, пожалуйста, хватит! Олеж! Не могу больше! Это неправда, скорее всего, Олег поклясться готов, что Сережа не дошел до кондиции и ударов десять еще потянет. Лучше немного пережестить, чем не довести до нужной точки – это они уже выяснили на собственном опыте. Но все равно останавливается и склоняется к нему, не выпуская плеть из руки. Спрашивает тихо: – Уверен? Сережу потряхивает, от тела пышет жаром – наверняка температура уже поднялась. Голова вся взмокла, прядки прилипли к вискам и лбу. По наволочке расплываются сырые пятна от слез, соплей и слюны. Сережа утыкается в одно носом, выставляя на обозрение только левое ухо. Ухо красное, пылает ярче полос на исхлестанной коже, и Олегу страстно хочется прикрыть его ладонью, будто от этого и спине станет легче. Сам Сережа молчит, не реагируя на вопрос, только дышит дрожаще, со всхлипами, вцепившись пальцами в наручи на запястьях, и это значит, что Олег прав. – Еще десять, ладно? – говорит он мягко. Запускает пальцы в горячие влажные рыжие волосы, почесывает. Сережа жмурится, подставляясь под ласку. Слезинки выскальзывают из-под ресниц и, перечеркивая переносицу, пропадают в подушке. – Хорошо? – Больно… – шепчет Сережа жалобно. Это не отказ, а просьба, и Олег целует его в соленый висок, прежде чем выпрямиться, обойти кровать и поудобнее опереться о матрас коленом.

~

Он слышит шелест взлетающей плетки и вскрикивает даже раньше, чем она со шлепком опускается на многострадальную спину. Горит, жжет невыносимо, Сережа уже нафантазировал бы себе изрытую глубокими рубцами кожу и кровавые брызги на светлом покрывале, если бы не знал, что ничего подобного Олег не допустит. Но телу это не объяснишь, оно чувствует боль и трясется, как в припадке. В ушах шумит, из глаз течет. Смаргивать крупные горячие капли приятно, Сережа находит извращенное удовольствие в том, как они, скатываясь, щекочут кожу. Из носа тоже течет, и это уже приходится терпеть. Зато отвлекает немного от ударов. Последние десять Олег бьет уже не так сильно, зато медленно, с большими паузами, и очень равномерно, как запрограммированный. Плеть поднимается – и Сережа взмывает высоко-высоко, под самое небо, и не соскальзывает с вставшей вертикально кровати только потому, что крепко придавлен центробежной силой. Жутко представлять, что будет, если… но плеть срывается вниз, и вместе с ней срывается с высоты Сережино сердце. От каждого замаха он взлетает все выше, с каждым ударом падать все страшнее, и Сережа скулит от ужаса и непрерывного, неугасающего жжения, будто на спине развели костер и подкидывают хвороста. Машинально умоляет, едва дыша сквозь слезы: “Хватит, пожалуйста, не могу, не могу, не надо, больно!” и жадно цепляется сознанием за терпеливые уговоры, за голос, тихий, но такой мягкий, заботливый, уверенный во всем – и в том, что эта боль необходима, и в том, что Сережа может ее вынести, и в том, что после станет хорошо, невероятно хорошо, надо только дотерпеть… …так мать утешает, уговаривает ласковыми словами, прижимая за голову к себе, давая медсестре возможность поставить укол с анальгетиком, и больно, и невозможно вывернуться, и невозможно не орать, заливаясь слезами, но будущее не пугает, потому что есть рядом тот, кто знает, как надо, кто обещает, что потом станет лучше, и ведь правда потом становится легче, становится так хорошо… …и голова делается легкой и полой, как воздушный шарик, и летит, летит куда-то вверх, вверх, вверх, сквозь белое-белое, молочно-туманное небо, свободно и стремительно, оставив тяжелое страдающее тело на земле далеко-далеко внизу.

~

На восьмом ударе Сережа испускает длинный стон, и так изначально негромкий, а к концу вообще истончившийся до слабого выдоха. И обмякает. Олег гасит следующий замах, откладывает плеть в сторону и присаживается на край постели, несколько секунд молча ждет, смотрит и слушает. Дрожь ушла, шумное судорожное дыхание сменилось медленным, едва заметным, лицо полностью расслабилось: глаза закрыты, влажные губы разомкнуты, на блестящих от слез щеках легкий румянец. В других обстоятельствах Олег бы решил, что Сережа спокойно спит. Как оно на самом деле, спокойно или не очень, выяснится немного позже, но сейчас ясно одно: боли он больше не чувствует, а значит надо успевать с необходимыми манипуляциями. Олег выдвигает из-под кровати маленький квадратный тазик. Лед в нем совсем растаял, но полотенца нагреться не успели, получились идеально-ледяными, одно удовольствие приложить такое к больному месту. Слегка отжав лишнюю воду, Олег выстилает ими исстрадавшуюся Сережину спину и частично ягодицы, которым тоже немного досталось, засекает две минуты. На очереди спрей-антисептик и противовоспалительный гель. Минут через десять Сережа придет в себя настолько, что запросит воды – или обезжиренного кефира, находит на него иногда такая блажь – затем, когда сможет самостоятельно встать, они с Олегом примут теплую ванну, а после вкусно пообедают заранее наготовленной домашней едой и улягутся обратно в постель, обниматься и целоваться, смотреть кино или просто дремать. Сегодня и завтра Сережа будет отдыхать с утра до вечера и беспробудно спать с вечера до утра, лежа преимущественно на животе, а послезавтра, вероятно, поостережется с размаха откидываться на спинку рабочего кресла. На этом неприятные ощущения закончатся, зато приятных будет хоть отбавляй – полторы-две недели приподнятого настроения гарантированы: Сережа будет летать на крыльях эйфории, рисовать или вдохновенно кодить и порываться исполнить любое желание Олега, в постели и не только. Если Олег, конечно, сейчас нигде не налажал. Да или нет, скоро выяснится и так, но у Олега свербит внутри, нет сил ждать. И нервно, как перед экзаменом. Он осторожно укладывается рядом с Сережей, стараясь его не потревожить прыжками на матрасе, и гладит костяшками пальцев по щеке. У Сережи вздрагивают ресницы. – Серый, – зовет Олег вполголоса. – Серенький… – М-м… – вяло мычит тот, кажется, и не думая двигаться. Олег смиряется с мыслью, что придется все же подождать, как Сережа распахивает вдруг глаза. Влажные, яркие, васильково-синие, как озерная гладь в ясный летний день, в обрамлении потемневших, слипшихся ресниц. Это как удар под дых, так же обрубает дыхание и вышвыривает из головы последнюю рациональную мысль. Через миг к этому магическому взгляду присоединяется размягченная улыбка, и Олег, пока не пропал совсем, успевает спросить: – Ты как? Нормально все? – Спасибо, – шепчет Сережа. Не самый логичный ответ. Но Олег его понимает.