Три часа ночи

Ойкава никак не мог поймать настоящую волну их отношений, он просто не понимал как. Безусловно, определенная часть между ними была ясна — он понимал, что было можно и как далеко разрешалось заходить за границы дозволенного. Но на этом познания заканчивались. Поэтому слишком часто, когда приходило время сна, его голова соприкасалась с подушкой и ничего не происходило. Слезы мочили тщательно простиранную наволочку, но она продолжала сокровенно хранить долю ноты запаха, не принадлежавшего Тоору, пусть он и спал на ней чаще, чем кто-либо. И так он топил подушку в солёной воде, а сам задыхался в застоявшемся воздухе комнаты, пока не впадал в обморок или какой-нибудь другой вид дрёмы. Но никогда дело не завершалось сном. О, нет. Тоору давно забыл, что такое здоровый сон; каково это — видеть сны? Ночью его ожидали лишь хождение тревожных мыслей по кругу — каждая борется за внимание усталого разума — и приходившая следом пустота. Пусто́та, даже. Единственные разы, когда Ойкаве удавалось получить опыт настоящего сна человеческого существа, случались на ночевках с Хаджиме. Тоору лежал и вслушивался в мерное дыхание, совершенно чистое от нервных вдохов и раздраженных выдохов, порожденных беспокойным размышлением. Он лежал на боку, пока ухо не начинало терять связь с мозгом. Звук дыхания поглощал все мысли Тоору, заражал собой каждую клеточку тела. И только тогда Ойкава испытывал, что, он полагал, считалось за хороший, полноценный сон. Хаджиме снова пришел. Впервые за месяц он остался на ночь. Официально, виной длительной разлуки служила усиленная учеба, но, на самом деле, раньше это никогда не мешало им едва ли не жить неделями друг у друга. Настоящая причина заключалась в том замыленном изменении, которое Тоору, при всей своей проницательности, не сразу уловил. Ивайзуми не касался данной темы даже приблизительно, даже параллельно, но, как и бывает в таких случаях — несказанное считываемо. Хаджиме начал видеться с кем-то. Недостаточно серьезно, чтобы рассказать лучшему другу, но довольно важно для него, раз прошли недели постоянных увиливаний и поиска оправданий, чтобы отменить совместные планы с Тоору. «Ничего такого», — беспечно бросалось к ногам Ойкавы, помятое и с подтертым текстом. Потому что это не было «ничего». «Ты ведь и сам постоянно на каких-то свиданках», — и кровь сочилась из души Тоору, пропитывая лучшие футболки и широчайшие улыбки; рана никогда не затягивалась. Потому что это не то же самое. Тоору встречался с кем попало с самого раннего возраста, ещё до того, как появилось напряжение. Собственно, только эти отношения и проливали свет в темный угол, где это напряжение зародилось и жило. Динамика дружбы Тоору и Хаджиме тогда оставалась ещё неизменной, такой же как в детском саду и младшей школе, такой же как и до и после этого. Но иногда Тоору начинал замечать тихую, крохотную, почти случайную искру. Тогда он бы притворился, что увлекся одной из своих поклонниц и ходил бы с ней на одно-два свидания, если она оказывалась достаточно молчаливой. И Хаджиме начинал странно себя вести. Проявлялись пассивная агрессия, собственничество, нужда во внимании Тоору. Ничто не могло сравниться с блаженством, в котором Тоору плавал, выслушивая пустые претензии Хаджиме, зная, чего тот хочет, на самом деле. То самое напряжение пылало за интенсивным взглядом темно-серых глаз. Живот Ойкавы скручивался в приятные формы, застилая глаза лавандовой дымкой. Спустя неделю или две, в зависимости от индивидуального терпения, непременно девушки бросали Тоору, что являлось чуть ли не лучшей частью всей буффонады; видеть, как глаза Хаджиме светлеют, а плечи опускаются чувствовалось в сердце Ойкавы не менее хорошо. Всё-таки он не желал своему любимому человеку страданий. Затем, шло время, их взаимодействия возвращались на круги своя, а напряжение бледнело. Не гасло, а скорее теряло цвет. Ойкава будто становился слепцом — чувствовал и знал о существовании, но не мог видеть. В искре, в напряжении существовало нечто почти религиозное. Паника. Хаджиме преодолел свои чувства? Ему больше не нравился Тоору? Он теперь думал, что им лучше оставаться друзьями? Что Тоору мог сделать? И, словно божий посланник — очередная поклонница, запускавшая следующий раунд. Ивайзуми никогда не ходил на свидания. Он выработал отторжение ко всему, связанному с отношениями, так как видел Тоору ломающим жизни каждой девочке, которую встречал. Никогда не загуливал, с отвращением думал о какой-либо неопределенности между двумя людьми и следовал своим принципам уже 20 лет. Тоору слыл бабником, а Хаджиме ненавидел современную культуру свиданий и ухаживаний. Так что теперь, когда он виделся с кем-то и скрывал сие от Тоору, это ощущалось катарсисом. Башня, что они вместе строили всю сознательную жизнь, горела столпом, а опаленные кирпичи вот-вот падали на землю, ожидая лишь единственного дуновения холодного ветра. Но, возвращаясь к Хаджиме в настоящем. Сейчас шла первая ночь. Обычно, когда они зависали вместе, то не менее, чем на три дня и три ночи. Почему-то одного поворота планеты вокруг собственной оси оказывалось недостаточно, чтобы насытиться друг другом. Конечно, если бы решения принимал только Тоору, то они бы никогда не расставались. Вообще. Даже на перерыв опорожниться. Особенно он считал так в данную минуту, когда Хаджиме вот-вот бросал его ради отношений с девушкой. С кем-то другим. Через три дня Ивайзуми уйдет, чтобы закончить дела которые отложил или перенес ради трёх дней с Тоору. К тому же, длительное пребывание с Ойкавой могло свести человека с ума, они оба знали. Должно быть, это являлось одной из причин, почему они так и остались друзьями, и почему Ивайзуми вот-вот начнет встречаться с девушкой. Чтоб она провалилась. Что за убийственная материализация кармы, вышедшая победителем против неразрешенной первой любви! Она наверняка была изумительной, потрясающей, обезоруживающе красивой, теплой, мягкой, нежной, заботливой и понимающей женщиной. Всем, чем Тоору никогда даже не пытался стать для Хаджиме. Наоборот, он знал, что злопамятен, вреден, болтлив, склонен к одержимости и, к тому же, трус. Ивайзуми заслуживал лучшего, безусловно, но Тоору эгоистично надеялся, что его друг никогда не повзрослеет достаточно, чтобы распознать красные флаги в густом тумане их отношений. Вопреки тенденциям, Хаджиме, все же, повзрослел. Что ж, по крайней мере, шла только первая ночь. Ещё две впереди перед концом. Тоору сомневался, что после этого ночёвки продолжатся. Где-то с шестнадцати лет традиция трёхдневной ночёвки устаканилась для Тоору в той форме, в которой оставалась и до сих пор. Он выработал определенный шаблон. Первую ночь он никогда не спал, заполненный перевозбужденными нейронами от близости тел. Они ложились в кровать и, немного пообщавшись, засыпали. Конечно же, и тот, и другой только притворялись. Как бы невзначай, Тоору переворачивался поближе к другу, закидывал на его торс руки, переплетал их ноги, касался грудью плеча или спины, а Хаджиме позволял. Ойкава выстругал свои «движения во сне» до мастерства, создавая целые связки движений, лишь бы у Хаджиме не закралось подозрение, что не только он не спит. Тоору смеялся у себя в голове над Ивайзуми, всегда так очевидно не спавшем — это передавалось через осторожные смены позы, чтобы не беспокоить сон Тоору, через явно неудобные положения тела. Словно он боялся спугнуть кота, соизволившего спать в ногах. Сердце Хаджиме торопливо скакало в груди, обгоняя даже перестукивание пульса Тоору, и воспринималось Ойкавой как знак, что странное междустрочье их отношений по-прежнему живо. Ощущалась напряженность мышц Хаджиме из-за несуществующего расстояния между телами, из-за соприкасающейся оголенной кожи, из-за дыхания, ударяющегося о волосы на макушке Тоору. Они просто лежали в бурлящей жаре, пока не засыпали под утро, устав от бессонницы и накатывающих волн. Вторая ночь, фактически, всегда повторяла события первой, впрочем, окрашенная раздражением в бо́льшей мере. Обычно, в эту ночь Тоору искренне пытался заснуть, измождённый предыдущей бессонной ночью и отсутствием сна в течение дня, но не мог все по тем же причинам. Голову вскруживало от близости. Тоору невольно начинал представлять, что они вместе и именно так и спят каждую ночь, растворяясь в друг друге. И, если бы они были вместе, то Тоору стоило слегка подвинуть голову вверх, и его нос мог бы зарыться в шею Хаджиме. Будь они вместе, Тоору поцеловал бы горячую, нежную кожу; поцеловал бы подбородок; поцеловал бы в губы, точно зная какие они на вкус. И Ивайзуми бы поцеловал его в ответ, лениво улыбнулся бы и сонно проворчал на ухо, чтобы Тоору ложился спать. Будь они вместе, Тоору знал бы, какие на вкус губы Хаджиме и засыпал бы с их привкусом во рту — это убивало. В гремучей тьме зашторенной комнаты, где их души держались за руки, любая фантазия казалась реальностью, настоящим воспоминанием. До такой степени, что слезы, покидая глаза Тоору, искренне удивлялись, что губы Хаджиме не вытирают их с лица. Тоору удавалось-таки уснуть немного раньше. Третью ночь короновала некая амбициозная рутинность. Они с лёгкостью находили удобную позу, больше не стесняясь двигаться и перебирать положения, пока не найдут наиболее комфортное каждый сам для себя. Устроившись, они немного болтали, но пригревшись, Тоору почти сразу смывало в полудрёму. Абсолютно без исключения в третью ночь Ойкава засыпал относительно быстро и первым. Тяжёлое дыхание Хаджиме посылало приятные ощущения в низ живота, делая первый сон приятным и достаточно тяжёлым, чтобы последующие сны уносили все глубже и глубже в подсознательное, почти в кому. На утро Тоору просыпался с чувством полнейшего удовлетворения, хотя ничего и не делал толком, чтобы ощущать себя так. Он просыпался отсоединенным от все ещё спящего Ивайзуми — всё-таки так было удобнее спать его телу, освобожденному от управления гнилого, влюбленного разума. Тогда, Ойкава проводил целую серию ненавязчивых шевелений и поворотов «во сне» — на случай, если Хаджиме всё-таки не спал и наблюдал за ним исподтишка — параллельно рукой проникая под одеяло Ивайзуми. По итогу, Тоору останавливался лёжа на животе, с отвернутой от Хаджиме головой и соединёнными руками. Иногда на этом этапе в Тоору закрадывалось подозрение, что Хаджиме не спал. Потому что, переплетая их пальцы вместе, Ойкава чувствовал, как Хаджиме помогает рукам переплестись. Конечно, это может быть просто инстинктивная реакция тела, не больше. Но, опять-таки, если Тоору выступал с беспрерывным трёхдневным шоу — то мог и Хаджиме. Они никогда не обсуждали происходившее на ночевках. Воистину: что происходило в кровати — там оставалось. Потому как, озвучь они факт того, что два взрослых юноши молча ложились в одну кровать по умолчанию, что не спали первую ночь от перестимуляции отсутствием расстояния, что притворялись спящими, потому что знали, что обнимать и касаться друг друга в сознании было, как минимум, странно — озвучь они все это, и дружбе пришел бы конец. Необязательно она заменилась бы долгожданной любовью. Всё-таки, оставался шанс быть отвергнутым. Тем более, сейчас, когда Ивайзуми, буквально, почти встречался с девушкой. Возможно, им просто не хватало физического контакта, и они находили его друг в друге. Возможно, они были влюблены сначала из-за подростковых гормонов, а позже — из привычки. Возможно, они работают только в платонических взаимоотношениях. Вот как сейчас — они достигли идеального понимания и они лучшие друзья. Они проведут вместе всю жизнь. В качестве друзей. Всё это время, должно быть, Тоору просто хотел внимания, что вполне в его стиле, иначе уже давно бы что-то предпринял, верно? А если нет, то Хаджиме, уж, наверняка бы признался в чувствах, вместо того, чтобы постоянно злиться и ревновать. Должно быть, Тоору просто обидно и неприятно, что приходилось делить Хаджиме с кем-то еще. В конце концов, у них были общие друзья, но ни одного исключительно друга Ивайзуми — Тоору просто не позволял не вписывать себя в какие-либо планы. Сейчас ситуация, номинально, такая же. Разве что теперь дорогу преграждала девчонка. С которой Хаджиме строил некую романтическую связь. Значит, он переступил этап с Тоору или даже осознал, что им лучше не рисковать дружбой. Ойкава обязан уважать решение друга и позволить своим чувствам сгнить или вымыться в бесцветие, каким они являлись в старшей школе. Для Тоору нет ничего важнее Хаджиме. Даже собственные идиотские чувства к нему. Это пройдет. Не в плане, что он перестанет любить, но в том же плане, как мигрень становится незаметной, если продолжается длительное время. Он не мог не гадать, чем же так зацепила эта девушка. Определенно, в ней нашлось нечто интригующее. Безусловно, нашлось. Настолько загадочное, что сподвигло отпустить первую любовь. Тоору размышлял, что бы могло заставить его самого променять Хаджиме на кого-нибудь другого. Может, девушка до глупого богата? Или могла помочь построить успешную карьеру? Или напоминала мать Хаджиме? Пошла она к черту, в любом случае. Колюще-режущая боль в груди становилась ненавистной. Уже приходило понимание, что со временем боль только усилится и не факт, что когда-либо пройдет. По какой-то причине, Тоору наивно предполагал, что пытка начнется по истечении трех дней совместного времяпрепровождения, от того пришедшая раньше срока ссадина колола более жестоко, чем планировала. В голове назойливо всплывал образ девушки, пока его собственные пальцы впивались в футболку ее будущего парня. Это было словно наблюдать за отдалением Хаджиме с первого ряда. Так. уничтожающе. унизительно. Хуже делал не спящий в данный момент Ивайзуми, ведь это была первая ночь. Хаджиме пребывал в той же реальности сознания, в которой Тоору с одержимым усердием прогонял многообразие сценариев, в которых ему приходилось наблюдать за счастливой парочкой, оценивая потенциальную степень агонии в каждом раскладе. Это было жалко. И Тоору предпочел бы, чтобы Хаджиме спал во время данной тревожной атаки, пусть тот и не мог по-настоящему свидетельствовать происходившее в голове. Тоору ненавидел собственную жизнь. Нет. Ту девушку. Ну, серьезно, кто она такая? Он загуглит ее первым делом с утра. И расспросит о ней Ивайзуми, заставит во всем признаться. Тоору необходимо было знать, что происходит. Что ему теперь делать? Должен ли он подыскать кого-нибудь и себе? Показать, что он тоже двигался дальше? Он не мог позволить оставить себя позади. Стоит ли присмотреться к девушкам на кампусе? Всегда есть какая-нибудь несчастная, которой он нравился. Проще некуда. И это снимет тяжёлый груз с плеч Хаджиме: должно быть ему странно встречаться с кем-то, когда Тоору все ещё в его жизни. Хотя, может, и не странно. Ах, но как же приятно Ивайзуми будет наблюдать за ревностью и метаниями Тоору, за его страданиями и полоумным поведением ради внимания. Появится опасность завести комплекс Бога, и тогда Тоору просто убьет себя от стыда и позора. Так что, нет. Тоору не мог посметь проиграть эту битву. Он обязан начать с кем-то встречаться и вести себя беспечно. Всё будет так, словно они нормальные, обычные друзья. Хаджиме даже однажды женится и заведет детей, и ничто из этого не будет напрямую касаться Тоору. Не может. Правда, кто эта девка? Возможно. Возможно, настало подходящее время. Сейчас, когда темно, а их тела притворяются хозяевами друг друга. В ночи есть тот самый химикат, полный глубоких разговоров, интимных моментов и болезненных выводов. Нужно было поспешить, успеть до рассвета, способного все испортить, раскрыть ранимые слова солнечному свету, сделать их реальными, оторвать от эфемерного мира иллюзий. Тоору сжал в кулак футболку на груди Хаджиме и слегка встряхнул. — Ты спишь? — просвистел его шепот. Никакого ответа. — Эй, ты правда спишь? Мне нужно кое-что тебе сказать. Хаджиме не двинулся и даже не дернулся. Может, Тоору ошибся, и тот действительно спал? Кажется, это знак остановиться, пока не поздно. — Мне необходимо тебе что-то сказать, — взмолился тихий голос Тоору. Хаджиме шумно выдохнул и недовольно буркнул в волосы Тоору сонным голосом: — Что ты хош'? Грудь Тоору плотно стиснулась, запирая, намеревавшуюся покинуть тело душу. Ладно-ладно. Хорошо. Да, да. Ладно. Ничего такого. Он просто скажет это. Хорошо. Ладно. Ладно, ладно. Ладно. Хорошо. Всё будет в порядке. Ничего такого. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Ладно. Господи, да прекрати! Просто скажи! Как сложно что-то произнести? Ладно? Ладно. Хорошо. Три… Два… Хорошо. Всё хорошо. Хорошо. Хорошо, хорошо. Ладно. Выдыхай, выдыхай. Выдыхай! Всё. Всё. Ладно. Хорошо. Будь что будет. Хорошо. Пусть. — Я влюблен в тебя.