Она была...

Была прохладная ночь. Будто плед, глубокое небо тяжелой материей застилало весь спящий город, укрывая его от жестокой вьюги бушующей на другом конце тесного шарика: Земли. Лишь бледный лик луны освещал прокуренные переулки своим тусклым свечением. Город спал. В многочисленных окнах жилых массивов горели огни тусклых ламп. Многоэтажные серые здания тускнели в сырости осени, обволакиваясь царапинами и потертостями. Чёрное, непроглядное небо пожирало взгляд пустых глаз, отражаясь в задворках разума, будто бы пытаясь загипнотизировать взгляд тяжёлых глаз. Тонкие пальцы сжимали тёплую сигарету, лениво вертя ее меж пальцев, словно демонстрируя шоу невзрачному бледному диску луны. Помутневший взгляд всматривался в тусклый источник лунного света, будто пытаясь найти там знак свыше, разыскать ответы на все терзания, что иглами вкалывались в камень души… Этот камень тяжел и груб. Он сухой, черствый и невыразительный, как и душа одинокого парня на первом этаже многоэтажки, он полон неровностей и обточенных краев, но будто тяжелые топоры, тонкие иглы мягко вонзались в него, разрывая плоть сожалениями и болью, словно живьем сдирая кожу с тела… Однако бледная луна продолжала надменно возвышаться над кирпичными зданиями серых застроек, изрисованными очередным взбунтовавшимися подростками, запечатывающими яростные вспышки своей молодости пшиками балончиков с краской. Тусклые лучи продолжали освещать тесные улицы, а прохладный ветер из открытого окна продолжал трепать густые волосы, играя с темными локонами. Мужчина тяжело вздохнул, отпуская ненужные, вдруг взревевшие холодной, снежной бурей мысли. Он затушил сигарету и небрежно выкинул ее в окно, не раздумывая о грубой порче миленькой цветущей клумбы под окном. Его худая ладонь крепко зарылась в прическу, взъерошив тяжелые пряди густых, маслянистых, обманчиво ярких черных волос, мягко перетекающих в золотые пряди. Краска на волосах была стойкой и давно уже заменяла в потрескавшемся зеркале настоящий цвет кудрявых волос мужчины. Ночь всегда пожирала своим одиночеством и режущей слух тишиной. Светлый день, обогретый улыбкой большого и яркого солнца мог хоть как — то дать свободу заплутавшей душе, позволить плыть по течению и забыться в нежных лучах. Но сумрак забирал все это. Забирал окружение, что не давало забыться. Рассеивал хрупкий рассудок, и старые раны кровоточили с новой, пугающей силой. Забирал её… каждый раз страдая от бессонницы мужчина вглядывался в горизонт ночного неба, вновь мучая себя забытым прошлым ощущением. Она была прекрасна… густые угольные волосы, вьющиеся по хрупким плечам. Их было приятно заплетать в толстые косы, перебирая пушистые пряди и вдыхая аромат весенних лугов и мягкого морского бриза и переплетающихся цветущих бутонов, словно льющегося из самого существа девушки. Нежная, молочная кожа, поблескивающая в золотистых, солнечных лучах, будто облитая мягким сиянием, словно кусочек подсолнечного масла стекающего по тонкой коже девушки. Яркие голубые глаза, что, казалось бы, сверкали, впитывая в себя всё летнее тепло, были хранилищем летнего солнца и знойного зимнего холода, грея своим уютом. Было невозможно оторвать взгляда от густых, редеющих ресниц, подрагивающих при каждом движении девушки. Ее розовые губки, что были красивы и без приторной косметики. Мягкий румянец, светлая улыбка и мягкие черты закругленного лица… Она была чиста и наивна. Её светлая, одинокая фотография, пожелтевшая переплетениями сменяющихся часов, среди тяжелых, потресканных, грубых надгробий выглядела просто ничтожно, как одинокий бутон благоухающего цветочка, пробившийся сквозь щель серого асфальта. Но с его потресканных губ каждый раз, будто тянущаяся тоской мелодия, текла бессмысленная речь, обращенная с мольбами в бездушный камень, слепо надеясь на её прощение. Слова, исходящие болью и ноющим сожалением из сердца вылетали каждый раз словно с отчаянным криком, мольбой, словно жалкие изнывания об очередной ушедшей душе. Было неловко чувствовать себя там, среди тихих, одиноких мертвецов, слышать нашептывание деревьев, гул ветра, будто царапающего лицо с осуждением. Было тоскливо и жутко ходить по старой обложенной плитке кладбища, наступать на мокрую после дождя землю и вдавливать сапогами землю в деревянные крышки гробов. Сердце болезненно сжималось золотыми нитями, когда он каждый раз приходил сюда, в одиночестве блуждая меж надгробий и чувствуя себя таким… таким живым и недостойным… Он каждый раз с особой нежностью приводил ее надгробную плиту в порядок, слишком поздно решив позаботиться о ней, когда ее душа уже не сможет оценить его доброту. И он каждый раз приносил хрупкие ромашки, обвязанные золотой ленточкой вокруг ломких стебельков, напоминая фотографии на камне что он помнит, он не забыл милую девушку и ее мелодичный голос. Не забыл ее нелепые разговоры и смущённый вид… он помнил…. Мужчина осторожно прошёл к мягкому креслу у деревянного столика и присел на него, обреченно вздыхая. Он медленно моргнул, потерев тяжелой ладонью глубокие мешки под глазами. Он даже уже не знал сам для себя, что лучше: душить себя темнотой одинокого ночного пространства, мучаться от липкого страха необузданных чувств вины и терпеть нравоучения от знакомых или пытать самого себя этими туманными снами, видеть ее лицо искореженное от страха и истерзанное в кровавую субстанцию, в которой уже давно перестал виднеться ее силуэт. Нежеланные горькие картины вспыхнули перед сомкнутыми глазами и пронеслись как на пленке старого фильма… _Она лежала на сыром асфальте. Её некогда нежное лицо превратилось в бурлящую субстанцию из ошметков толстых слайсов мяса и густой крови, с булькающими звуками вырываясь из перерезанного горла и темной массой растекаясь по острым камням асфальта. Месиво из безумно разодранной нежной кожи и лоскутов мышц, оплетающих тело, обильно было пропитано соусом из ее собственной булькающей крови. Было мерзко. Но юноша не мог оторвать шокированный взгляд от кучи изрезанных на нитки лоскутов человеческой ткани, распластавшихся по мокрому асфальту. Теплые глаза девушки из воспоминаний яркими пятнами накладывались на кусок плавящегося лица, где предположительно, когда — то были те самые глаза. Пахло обгорелой тканью и жженым мясом. На задворках разума появилось маниакальное желание подойти и припасть перед этой меркзой массой на колени, собрать ее обгорелые останки, обнять, прижать к своей груди и скользить дрожащими пальцами между сочными листами человеческого мяса. Хотелось зарыться глубже в еще теплые полоски от топора и будто густые комки грязи, соскабливать вязкую, темную кровь… Мысли… жуткие, давящие, отчаянные. Будто голоса тысячи душ, сгорающих в своих страданиях сейчас шепчутся в его голове. Все тело онемело от ужаса, сердце билось так, словно разорвет грудную клетку, однако звон и нездоровые навязчивые мысли в голове приглушают биение истерзанного сердца. Темноволосый юноша едва сдерживался, чтобы не упасть в припадках от открывшейся горькой картины. К горлу подкатила волна спазма, мешающая сделать вдох воздуха. Хотелось закричать, чтобы высвободить все то, что он думал сейчас и чем был одержим. Да чего уж там, хотелось блевануть прямо здесь, однако юноша с огромным усилием сглотнул подступающий порыв рвоты, чуть не откашляв его обратно вместе с безумно бьющимся в бешеном припадке сердцем._ — «это не она…» — _практически беззвучно, одними лишь своими обветренными губами прошептал парень, не смея отвести взгляд от изуродаваного тела._ — «это не она…» — _вновь прошептал он, мелко дрожа и чувствуя, как замыливается взгляд. Он даже не сразу понял что плачет, пытаясь стереть пелену тумана и вновь посмотреть на девушку, в надежде увидеть такого родного для него человека. Горячие слезы покатились по побледневшей коже парня, скапливаясь у подбородка и слишком громко отдаваясь звоном в ушах, разбиваясь об асфальт. Слух и зрение притупились. В ушах остался лишь звон от трескающихся капель хрустальных слезинок. Он ярко чувствовал запах свежей, кипящей крови, впитывающейся в острые камни на дороге. Пахло мясом. Сырым мясом. Юноша не хотел думать о том, что этот запах принадлежал девушке, которую он до конца дней оберегал как самый нежный, самый открытый и благоуханный цветочек в мире. Он бережно ухаживал за лепестками, наблюдал за трепетом листьев на ветру и каждый раз удивлялся от хрупкости маленькой жизни._ — «это не она.» — _удивительно твёрдо сорвалось с его губ, шопот уже не сдавливал горло а грубый голос будто и не принадлежал ему никогда_ — «это не она.» — _с какой — то безмятежностью повторил в очередной раз парень, так твёрдо и решительно, словно сам себя убеждал в правдивости своих слов. Он хотел в это верить. Хотел видеть перед собой нежное лицо и слышать звонкий голос, напоминающий нежно переливающиеся звоном колокольчики. Однако он даже не мог вновь взглянуть на неё. Перед глазами мельтешили цветные пятна, закрывая собой кровавые брызги. Ему больше не хочется видеть. Хочется ослепнуть. Хочется быть вместо неё, не дав ей пережить эти мучения. хотелось выколоть себе глаза, не видеть этого разочарования, хотелось вырвать свое сердце и выдавить все мерзкие слова и клятвы, которые он давал и не сдержал. Хотелось лишиться разума и души, дробить собственные кости и задыхаться кровью. Он был недостоин. Он был грязью, он был мусором, он был гнилью. Был ли вообще смысл во всей пройденной им жизнью? Был ли смысл? А будет ли он когда-нибудь, без нее?.._ Мужчина дернулся и сжал тёмные волосы на голове, будто пытаясь выдрать их навсегда. Дыхание вырывалось из исцарапанных пеплом легких тяжелыми и быстрыми, неровными вдохами. Бледная луна, застывшая в одном выражении тусклых вмятин, будто бы смеясь, всегда будет напоминать ему тот вечер. Никакие бинты не закроют оставленную глубокую рану, что он сам неизбежно раздирает… Тогда он был ещё юн, но эти яркие отпечатки навсегда сохранились в сознании мужчины. Его сердце будто бы окутала тьма из удушающих когтистых лап сожаления, боли и отчаяния Она была прекрасно. Он вновь это повторил и представил её нежную улыбку, направленную лишь к нему. Он стоит в тени, а она, как яркое солнце предстаёт напротив… она была самым прекрасным, что только он удостоился увидеть… и он её потерял. Глупец не смог защитить её в тот вечер, когда луна светила также ярко. Не смог закрыть перед опасностью, позвать на помощь или утащить с собой. Не смог. Хотя если бы не тот вечер, он бы не изменился. Остался бы таким же безвольным слабаком. Но зачем ему теперь вся его стойкость, вся напущенная смелость? Его глубокая, черная тень следовала за ним везде. Он мог внушить страх, мог запугать, мог легко скользить между жизнями, разрезая пустое пространство холодом своей души. Но зачем все это, если нет больше её?.. Той, которую хотелось защищать… Нет больше и их. Тех, кого хотелось трусливо бояться. Страдалец пожирает себя сам, ни оставляя ни кусочка от того, кто тогда потерял своё счастье. Он упорно не замечал своего настойчивого самокопания, надеясь что рано или поздно все обойдётся. Но как? Он больше не знал куда податься, где отсидеться и зачем кружить по улицам. Всё было напрасно. Вся судьба его жалкой жизни была красочно отрублена лезвием собственной паники. Никто не может теперь напугать его или остановить от саморазрушения. Никто так и не понял что они напрасно стараются помочь. Никто так и не увидел как он превратился в пустышку. Никто не заметил, что он уже доломал себя. Но все пылали глупой надеждой, вытряхивали тоску из холодного тела, на самом же деле все больше загоняя того в свою же клетку… Она была прекрасна. Он готов повторять это снова и снова, вторяя собственным мыслям и образам. Хотелось вновь услышать её голос, увидеть как трепещут ресницы и перекатываются по коже мягкие волосы… она была для него всем. Она была светом. Она была небесами. Она была землёй. Она была звёздами. Она была космосом. Она была луной. Она была вселенной. Она… была… И мужчина словно в бреду дрожащим голосом продолжал повторять как истину: — «Она была…»