Истории о прошлом

Мартинез остался далеко в прошлом. Даже прошло какое-то время, около нескольких месяцев. За этот немалый срок (а это действительно немалый срок), Гарри ни разу не притронулся к бутылке с алкоголем. Конечно, Дюбуа не чурался ещё полной стеклотары как огня из самого ада, но теперь он всячески старался избегать даже визуального контакта с этой глянцевой, шикарно блестящей на свету поверхностью очередной бутылки «Красного Командора»… Нет, не надо, к чёрту это, держался пару месяцев — продержится столько же. Наверное, со стороны для тех, кто знал о персональных и не очень проблемах Гаррье Дюбуа, его упорство в попытках избавиться от алкоголизма, казалось чем-то сродни явления седьмого, нового Светоча, причём настоящего, а не очередного ложного. Впрочем, если кто-то с энтузиазмом замечал каждый осторожный шаг Гарри на пути к более трезвой версии жизни, например, Трент или Жюдит, то такие люди вроде Жана предпочитали скептически смотреть на ситуацию и её обстоятельства. Тем более, Жан был бойцом на передовой, когда Дюбуа нажирался вхламину и вытворял невесть что, так что при первых признаках того, что всё опять идёт по детородному органу и далее вниз, Жан-Херон с мученическим вздохом и нецензурными выражениями шёл вытаскивать задницу Гарри из абстрактной задницы, сулящей неабстрактные проблемы. И всё же Гарри старался, и чем больше времени проходило с той недели расследования в Мартинезе, тем больше поражались все вокруг. Наверное, Гарри поражался сам себе не меньше, но вслух об этом не особо говорил, предпочитая выдавать более странные вербальные конструкции — ну, по мере того, как его подводила или выручала риторика. Жизнь должна была начать налаживаться. Чёрт возьми, Гарри даже смог кое-как прибраться в своей маленькой квартирке, и теперь она хоть и выглядела обшарпанно, но зато теперь таила в себе некоторый… уют? Редкое дело, когда хоть какое-то жильё в Ревашоле в принципе способно существовать без плесени и тараканов с клопами, но каким-то образом Гарри это удалось провернуть. Может быть, не без помощи одного лейтенанта в рыжей куртке. Новая жизнь начинается, но для того, чтобы она началась по-настоящему, необходимо избавиться от тянущих на самое дно мешков мусора. Можно воспринять эту фразу и буквально, и метафорично. Жан пришёл к такой же мысли, но предпочёл в этот раз метафору — он слишком много раз сталкивался с дерьмом в буквальном смысле слова, в котором возился, как свинья в луже грязи, только вот Викмар не думал застревать в этом и начинать хрюкать. Когда Ким занял место напарника Гарри, Жан смог выдохнуть. По-настоящему, без какой-либо иронии. После всей этой дряни в Мартинезе его напарником была Жюдит, и тут одна только благодать. По сравнению с Гарри (и самим Жаном, наверное — Жан отчётливо понимал, что сам не был обладателем приятного характера, а депрессия ситуацию не делала проще), Жюдит — просто ангел с нимбом, и о лучшем напарнике можно было только мечтать. И всё же это было не то, а со стороны поглядывать на Гарри… которому, казалось, теперь Жан был не нужен вовсе, было совсем странно. От этого неприятно холодело внутри. Гарри в принципе очень тактильный человек, и ему было откровенно плевать на нормы морали и этикета, потому тот часто обнимал на радостях Кима. Жан на это смотрел со стороны и видел что-то своё. Кто бы знал, что он будет скучать по прошедшему времени. Гарри работал над собой, работал над делами участка, работал над всем, до чего мог дотянуться — тут даже наркотой не снюхаешь и алкоголем не пропьёшь настоящее, неподдельное рвение носом землю вспахивать, чтобы докопаться до сути Всего. Дюбуа сам по себе такой человек, он в любом случае дорвётся до того, что ищет. Иногда, правда, ему до некоторых вещей сложнее всего докопаться, может даже дольше нужного. Например, только спустя пару месяцев в довесок он заметил, что совсем потерял из виду Жана, этого хмурого засранца, который каждый раз фырчал и ворчал на новые, но более безобидные выходки теперь уже бывшего напарника. Теперь этого не будет, нет-нет, Жан зарёкся даже вспоминать об этом времени. Достаточно с него РГМ, Гаррье Дюбуа и прочего дерьма. Пора подумать и о себе. Лето в Западном Ревашоле на редкость выдалось душным, жарким — но никакого приятного телу тепла. Или жарко как в печи, или холодно и промозгло. Особенно часто было зябко из-за тумана, который исходил от озера в Центральном Джемроке. Впрочем, ночью, если нормально одеться, можно совершить неплохую прогулку возле него… по мере возможного, ибо тут всё застроено хрен знает как, и озеро здесь — будто случайно влепленная чернильная клякса посреди прописи, заполненной идеально ровными строчками с идеально чётко выверенными буквами алфавита. Эх, если бы всё было идеально, то Жан был бы рад тому, что, наконец, сможет проводить время не в четырёх стенах или на «поле», на расследовании «по горячим следам» с использованием метода джемрокской охоты. Правда, теперь Жану оставалось разве что стоять на причале на озере да меланхолично лакать безалкогольное пиво (во имя пресвятой Её Невинности Долорес Дей, кто придумал эту гадость без градуса?). Небо, горизонт и саму гладь озера заволок туман. На небосводе сквозь молочный туман просвечивали редкие звёзды и круглая-круглая луна, настолько же бледная, насколько была бледна кожа самого Жана, который ну никогда в жизни не славился здоровым оттенком лица. За туманом размазанными пятнами горели городские огни, приглушённые неотвратимым природным явлением. Где-то слышался или редкий стрекот сверчков, или рычание мотокарет, которые то и дело проезжали неподалёку. Сырой запах, исходивший от озёрной воды, приятно заполнял лёгкие. Когда в последний раз Жан-Эрон Викмар позволял себе так спокойно постоять дольше пяти минут? Прошёл уже час, как он стоит тут и пялится куда-то, но сам не знает куда, не гонимый и не подгоняемый. Странно бездельничать после стольких лет безостановочного труда во благо Ревашоля, во благо кого-то, но не себя. Психотерапевт дал интересный совет. Наверное, один из немногих радикальных, но всё же действенных — если работа и всё, что с ней связано, травмирует Жана и дальше зарывает его в депрессию, то смысл дальше тратить свою жизнь на это? Смысла от этого мазохизма нет и не было. «Попробуй сменить свой род деятельности, Жан — специалистов вроде тебя мало, так что найти работу в городе, где бесконечное количество свободных вакансий, будет куда проще, чем продолжать вить из себя верёвки», — сказал специалист. Поначалу Жан хотел послать к чёртовой матери и этого человека, и совет его, но потом он понял — ему всё равно не за что держаться. Конечно, он не хотел скатываться до попыток суицида, во всяком случае, пока не попробует освободиться от РГМ, от плохих воспоминаний о службе, от людей из этой службы, своими силами. Если не поможет — он знает, как добраться до этого озера, благо оно достаточно глубокое. А ещё здесь часто находят трупы самоубийц — по опыту прошлого знает. Не было ни одного случая, когда кто-то с банальным желанием помереть так нелепо от грязной воды в лёгких выживал здесь. Жан никогда не был поэтом (во всяком случае, он этого не афишировал), но как-то давно он подметил, что будто бы вода забирает всё человеческое стремление жить. Нет, пока об этом думать рано, Жан пока ещё хочет дать, пускай и жалкий, но шанс новой жизни. С этой мыслью он всё же развернулся и немного тяжёлым шагом двинулся в сторону, где должен был находиться дом, в котором он живёт. Сам процесс возвращения Жан не особо запомнил — ноги вели его сами, а в голове было как-то на удивление пусто, может, даже легко. Будто полость черепной коробки, где по-хорошему должен был находиться мозг, была накачана гелием, и если он оторвёт ногу от земли чуть выше, чем обычно — Жан улетит туда, к луне и звёздам. Впрочем, зачем думать о том, как именно добирался Жан до своего дома, если есть кое-что важнее? Порог его убежища обивали — в переносном смысле, разумеется. Топтался под дверью и то замахивался для стука, то опускал руку не кто иной, как сам Гаррье Дюбуа. Жан был бы рад ретироваться, но именно сейчас чуткое восприятие Гарри дало о себе знать, и мужчина повернулся в сторону, где сейчас стоял Жан. — А то я всё думал, почему ты не открываешь, — сказал Гарри, чуть улыбнувшись Викмару. Это был не оскал — Дюбуа после Мартинеза попросту разучился так улыбаться, что у окружающих тряслись коленки и дрожали жопы от неизвестного следующего хода детектива. Впрочем, никакой радости эта перемена (очередная деталь, не более) Жану не принесла. — Ты совсем куда-то запропастился, давно тебя в участке не было видно, всё в порядке? Кажется, ему никто не сказал, да? — Что ты вообще тут забыл, засранец? — Жан не поздоровался, даже не кивнул в знак приветствия — просто взял и сходу задал вопрос в лоб, насупившись. Иногда его прямолинейность была слишком уж явной и не к месту, но тут уже повлиял ещё один совет психотерапевта — не сдерживать себя, если дело касается внутренних переживаний вне работы. Сейчас же Жан не то что не на работе — он, чёрт его дери, уволился. — Как «что»? Ты же перестал ходить на работу! С этим искренним фарсом пора завязывать, пока это не превратилось в выступление цирка-шапито — вот, один клоун уже тут веселится. Если и душить — то на корню, не позже. — Гарри, ты имбецил. Я уже два месяца как не работаю в РГМ. — Наступила тишина. Где-то над головой гудела старая лампочка, иногда помигивающая — надо бы поменять, но кто будет этим заниматься? Гарри всё ещё молча смотрел на Жана, явно не понимая, что тот ему сказал. — Гарри, я уволился. Всё, с меня достаточно. — Всмысле? — В голосе Дюбуа звучал неподдельный ужас, удивление, шок — Гарри никогда не был спокойным, и говорить размеренно, медленно, он не умел. То ли проблема крылась в его травмированной челюсти, то ли в самом характере. Во всяком случае, если он так и делал — это получалось ненамеренно. — Как уволился? — По собственному желанию. Если у тебя нет ко мне более важных вопросов, на что я надеюсь больше всего, то я предпочту, блять, пойти спать. Я до сих пор не могу выспаться за эти, сколько уже, нахуй его, лет. — Жан зашагал к двери, возле которой всё ещё стоял чёртов Дюбуа. Тот немного отошёл в сторону, но когда Жан открыл дверь в свою квартиру, зашёл в неё, а потом попытался закрыться… Гарри, ебись он конём, Дюбуа, умудрился придержать дверь так, чтобы Жан не смог закрыться на замок. Вот же ебанутый псих… — Пусти мою дверь! — Жан не удержался от того, чтобы рявкнуть, но даже это звучало как-то устало, измученно и не то что бы правдоподобно. — Нам срочно надо поговорить, Жан! — примерно так же рявкнул Гарри, но с куда большим нетерпением в голосе. Он просунул руку между дверью и дверным косяком, а ещё поставил ногу, не пожалев правый ботинок из своей излюбленной пары обуви — зелёная глянцевая кожа, «улётное диско». Жан попытался сделать ещё один рывок, чтобы захлопнуть дверь и, может, напугать Дюбуа перспективой лишиться руки в области локтя и лодыжки. Бесстрашный усатый хуила. На третьем этаже, помимо викмаровской квартиры, была ещё одна, и оттуда высунулась рожа заспанного алкаша, с которым Жан периодически ругается («Будто мне по жизни алкоголиков, обоссывающих себя из-за того, что забывают снять штаны, недостаточно, тьфу, блять, на вас!»). — Если вы, блять, не заткнётесь — я ментов вызову по ваши души, долбоёбы! — Мы уже здесь, так что иди нахуй! — Гарри будто снова вернулся к своему типичному паттерну поведения, будто не был в завязке вот уже больше полугода и даже не терял память. Алкаш демонстративно захлопнул дверь под собственное полупьяное бурчание — хоть у кого-то удалось закрыть дверь сегодня вечером! Жан даже подумал, что после этого балагана по-дюбуасовски должен будет сходить на мастер-класс к этому алконавту и гению ревашольских пьянок, чтобы научиться так грациозно, но с окончанием захлопывать двери перед носами всяких дураков. И ещё одна попытка — всё шло по натуральнейшей пизде, и в какой-то момент Жан попросту… сдался. — Хуй с тобой, Гарри, просто вот гигантский хуй. — И снова нотки усталости в голосе Викмара. — Я тебя прошу, будь хотя бы один ёбанный раз человеком — съебись отсюда и вообще забудь дорогу к моей квартире. Гарри не послушался. Взгляд серовато-зелёных глаз вперился чуть ли не в душу Жану через его тёмно-серые глаза. Каждое мгновение зрительного контакта будто рвало внутри бывшего офицера РГМ всё, что можно и нельзя рвать. Нет, старый Гарри умел так смотреть, и он использовал этот пристальный взгляд на каждом, кто мог по его предположению удержать хоть какую-то крупицу важной для него информации — «новый» Гарри, видимо, обладал натуральным талантом к такому взгляду. Вопрос теперь состоял в том, почему Гарри спохватился о Жане только сейчас? Впрочем, не то что бы это имеет какое-то значение для самого Викмара — тот уже просто не хотел видеть Гарри, не хотел видеть этого очкастого Кицураги, остальных офицеров… — Я не уйду, пока не узнаю, как так вышло, что ты уволился! — Ты звучишь как капризный ребёнок, который всегда чего-то хочет, но срать хотел на то, чего хотят остальные. Ты ни прежде, ни потом, ни разу не спросил, чего я хочу, а я хочу ёбанного покоя, хотя бы чёртов разочек в этой ссаной жизни. А знаешь что? Мне совершенно плевать, чего хочешь ты, иди нахуй, Дюбуа. За счёт эффекта неожиданности, который возник как по волшебству, Жан умудрился вытолкнуть за пределы квартиры и дверного косяка конечности лейтенанта-дважды-мать-его-ефрейтора и закрыть дверь в надежде, что Гарри после этого не очень конструктивного диалога всё же забьёт болт или чего покрепче, помясистей, на произошедшее. Нет Жана-Эрона Викмара в составе офицеров участка под номером 41 — и нет, всё нормально, всё идёт по плану. Только вот этот удивлённый тон голоса, этот пристальный взгляд — ничто из этого не шло из головы Жана, и пусть даже прошёл ещё один месяц более-менее устаканившейся тишины, но это продолжало беспокоить и надоедать. Жан пытался устроиться на другую работу, более спокойную, сидячую, но всё было не то. Он пытался купить себе новую одежду, чтобы попытаться забыть ощущение милицейского мундира с голографическими нашивками РГМ, но одеваясь «по гражданке», Викмар ощущал себя не в своей шкуре, будто он был создан для того, чтобы носить только офицерскую одежду, начиная с зимнего плаща и заканчивая простыми чёрными трусами. Он пробовал всё новое, всё неизведанное, что не мог позволить себе по разным, но всё же общим причинам. Всё бесполезно. Как глотал он впопыхах свои пилюли от депрессии, так и до сих пор мучается, когда заходится из-за них оглушающим кашлем. А ещё этот тон и этот взгляд… Они преследуют его. Гаррье Дюбуа не мог ни произвольно, ни непроизвольно отпустить его, приковывая внимание и мысли к себе. Тяжело быть заложником собственных эмоций и чувств, которые ты не в силах разобрать, верно? Вот уже конец лета, скоро наступит осень, без намёка на бабье лето. Впрочем, ничего не поменялось в погоде — всё так же туманно возле озера, всё так же зябко, и даже попивание безалкогольного хмельного напитка не помогало хоть как-то скрасить поздний вечер. Жан обещал себе, что вспомнит дорогу сюда, если понадобится? Обещал. И свои слова он сколько-то, но держит. Алюминиевая банка, уже пустая, на дне которой даже пены не осталось, улетела в воду и звонко плюхнулась, почти не воссоздав фонтана брызг. Как и всё, что делал Жан — ничего не изменилось и даже не сделало вид, что может поменяться. Викмар, ты не способен что-то изменить в принципе. Ни свою жизнь, ни чужую. И зачем стараться? — Жан, блять! — На сотую долю секунды показалось, что за спиной у Жана показался Гарри, но Викмар посчитал это галлюцинацией, которая хоть сколько-то могла бы поменять решение… Решение-то она поменяла, только это не галлюцинация — самая натуральная жаркая туша Гаррье Дюбуа, который снова пошёл на поводу у своих… ощущений, эмоций, голосов? — Я не набожный, но, во имя пресвятой Долорес Дей, какого хуя ты тут забыл? Ты следил за мной, что ли? — фыркнул Жан, чуть повернув голову в сторону Дюбуа, схватившего его за локоть и потянувший на себя. Пришлось сделать пару шагов назад от края причала. Фразу мужчина бросил «ради красного словца», а оказалось, что он попал в самую точку, если исходить из красноречивого молчания Гарри. Оставалось лишь вздохнуть. — Гарри, что тебе опять от меня надо? — Я всё никак не могу взять в толк, почему?.. — Почему я уволился из РГМ? Почему я ушёл? — Гарри активно закивал. При взгляде вскользь Жану показалось, что Гарри стал выглядеть ещё лучше, чем прежде. У него всё ещё были усы и бакенбарды, но теперь они выглядели более ухоженно. От лейтенанта дважды ефрейтора исходил терпкий запах, но не спирта или блевотины с мочой, а одеколона. Одежда была немного мятой, но без грязи на воротнике неизменного блейзера, да и в области подмышек наверняка не было следов пота — просто предположение. Викмар вздохнул и уселся на причал, вытянув ноги вперёд так, что они свисали с самого края. До воды они не дотягивались, если только не вытянуть носок до упора — тогда кончик обуви мог коснуться и пустить круги по мутной воде. — Да хотя бы это объясни! Блин, Жан, ты ж работал со мной шесть лет лет, ты больше всех помнишь, что со мной было, ну, до всего этого… того… — А, так вот что тебе нужно. — Гарри последовал примеру Викмара и уселся рядом с ним. — Попроси Прайса достать твоё дело — там всё и так написано, на кой хуй я тебе сдался? — Да там хуйня написана, думаю, чтобы меня не попёрли из РГМ, ты будто сам не знаешь! — Гарри беспечно махнул рукой, после чего посмотрел на Жана снова. В этот раз никакой улыбки вовсе. — Совсем не рад меня видеть? — В том-то и дело, что я был бы как раз рад, если бы ты не показывал мне свою рожу вновь, идиота кусок, — заворчал вновь Жан с плохо скрываемыми эмоциями в голосе, но он хотя бы не орал во всю глотку. — Гарри, твою мать, начни ты уже жить свою жизнь, а мне — дай провозиться со своей, а? Мужчина ничего не ответил, а просто потупил взгляд, но не из чувства хоть какой-то мало-мальской вины — Гарри задумался над чем-то, даже проигнорировал вздох Жана, когда тот понял, что не дождётся ответной реакции. Да ему бы и кивка было бы достаточно, но Гарри как застыл истуканом, сгорбившись сидя, так и сидел. — Это из-за?.. — Можешь не продолжать, а? И так тошно. Снова тишина. Жан устало смотрел на водную гладь и зарождающийся туман, заволакивающий воду, небо, причал и две фигуры. — Джуд соскучилась по тебе. Остальные тоже, считай. — Да похуй как-то. — Голос Жана звучал ровно, даже немного без эмоций. Хотя Жюдит ему было даже жалко — она хороший напарник, неплохой человек, из известного ему — ещё и мать великолепная. Если бы она не была замужем, а он — с клинической депрессией, которая уже явно не просто клиническая, а суицидальная (и плевать, что такого термина, вероятно, не существует), то Викмар даже предложил бы ей сходить на свидание… Ай, хуёвая идея, о чём ты только думаешь, Жан? — Кэп, кстати, тоже взгрустнул. Сказал что-то про «лучик света в тёмном царстве». — Был до каждого твоего проёба и через неделю после. — Так значит тебе определённо есть что рассказать, — пришёл к достаточно логичному, даже очевидному умозаключению, Гарри. Рукой он потянулся к карману блейзера, который ну вот вообще никуда не делся, не поменялся и остался всё таким же ядрёно-зелёным. — Я всё ещё пытаюсь вспомнить, что за охуенно классная у меня была житуха до всего этого дела с амнезией, но я всё ещё… — Избавь меня от своих душещипательных историй о том, как ты пытаешься вспомнить всё, ладно? — Вообще-то я тебя тут о помощи попросить хочу! Мне, что, ползать перед тобой на коленях? — Этого я почему-то ожидал больше всего, а не просто расспросов из разряда «годовалого почемучки». Ты ж всегда ведёшь себя так… — Жалко? — Жан не сказал ни слова, но Гарри понял — попал в самое яблочко, правда, яблочко оказалось червивым и даже гнилым сбоку. — Ким мне уже об этом сказал. «Опять этот очкозавр, ей богу…» — Он нанялся тебе халявным психотерапевтом? Я бы от такого не отказался. — Про себя Жан подметил, что они наверняка уже и в дёсна лобызаются, и в жопы ебутся — если Жан правильно толкует то, с каким уважением Гарри отзывается о Кицураги, то предположить такое вполне возможно. — Ты бы ещё сказал, что мы с ним ебёмся, — фыркнула с усмешкой эта диско-звезда — будто мысли читает. Жан воздухом поперхнулся — в этот момент он делал вдох, но, видимо, кислород пошёл не в то горло. — Брось ты такую чушь нести. Мы с ним друзья, но я бы не хотел взваливать на него ещё больше проблем, чем уже. Иногда мне кажется, что я зря упросил его перевестись к нам на участок. — Тебе больше не с кем обсудить Кицураги, что ли? — Неа. А ты был моим другом. «Был», вот и всё. — Я просто к чему веду-то, — немного замялся Дюбуа, то отводя взгляд от Жана, то переключая своё внимание на его рябое лицо и усталые глаза. — Он правильно сказал, что я слишком много извиняюсь, веду себя жалко. Именно так и сказал. Гляди, ишь ты, даже не пожалел чувств бедного алкаша в завязке. — Это называется «вербальное выражение своего сожаления и раскаяния». — Жан кисло усмехнулся, но на деле ему смешно не было ничуть. — Ебать, ты такой умный, Жан! — воскликнул Гарри, и тут даже не пахло иронией, будто этот идиот действительно был восхищён точным подбором слов. — Не, я серьёзно! Поэтому я и пошёл к тебе. — Да я похож на архивы имени Гаррье, мать его, Дюбуа, — фыркнул под нос еле слышимо Жан, но чуть громче он заговорил уже после этой реплики. — Ты от меня совсем не отстанешь, пока всю душу из меня не вытрясешь? Гарри даже не потребовалось говорить хоть что-то, чтобы обозначить свою позицию, которую можно было прочесть как «ты со мной повязан, и плевать, что мы больше не работаем вместе». Впрочем, Жан не стал ничего говорить тоже. Он просто молча сидел и пялился на небо и на туман с водой. Безалкогольного алкоголя у него больше не было — кончилось ещё до появления Гарри. А что ещё оставалось? Может, Гарри сам свалит, когда поймёт, что здесь ему ловить нечего. Ага, как же. Казалось, что Гарри прислушивался к чему-то, раз не стал предпринимать новых попыток вытянуть информацию из Жана. Если бы тот не пыхтел, чему виной было толстое выпирающее пузо, которое пока никуда не хотело деваться, то можно было бы подумать, что рядом с Викмаром никого не было вовсе. Где-то гудели и тарахтели мотокареты. Где-то пели ночные птицы, зазывая к себе пару. Где-то голосили алкоголики, дерущиеся за стопку дешёвой водки. Где-то — но явно не здесь. Причал кажется бесконечно далёким от всего, из чего состоит Ревашоль. И они оба — на этом самом причале, далёкие от всего, в чём жили прежде и живут до сих пор. — Память ко мне плохо возвращается. Я даже не знаю, почему так. Готтлиб не мозгоправ, но сказал, что, вероятно, это мои попытки как-то не возвращаться к тому, что было. — То, что было — действительно то ещё дерьмо. Даже представить не могу… Хотя нет, могу. Я могу теперь представить, до чего может довести алкоголь. Припаши к этому ещё наркоту и прочую химию. — Мда, атас, — подвёл итог перечислению Гарри, нахмурившись. — Только вот некоторые моменты я теперь помню. Лучше бы не вспоминал. — Ты будто ничего классного не вспомнил за всё это время. — Употреблять слово «хорошего», будучи жителем Ревашоля, которому отдал лучшие годы своей жизни, просто нельзя. Это было бы настоящим преступлением против человечества. Викмар потому и ограничился другим словом, более резонным в данном случае, но, не услышав ничего в ответ, повернул голову к Гарри, теперь уже даже немного удивлённо поглядывая на то, каким тот сделался мрачным. — Неа, не вспомнил. Почему-то только одно говно в голову лезет. И я даже не знаю, что из этого правда, а что — уже бред. Когда Гарри всё же соизволил уточнить, в чём заключается проблема, для Жана всё стало несколько более понятно. Из всех, кто хоть как-то знался с Гарри чуть ближе, чем на уровне «привет-пошёл нахуй-пока», ближе всех к Гарри был именно он, Жан-Эрон Викмар. — Только вот я тоже не мозгоправ. Сам хожу к психиатру, сам лечусь. Даже пиво пью безалкогольное, потому что алкоголь нельзя с таблетками мешать, хотя кому я это говорю. — Безалкогольное? Это ты ещё про меня что-то говорил, что я ёбаный псих? Или как там звучала фраза-то… — Ты сказал: «Вы, долбоёбы, портите мой стиль, я не могу работать в такой компании, где меня все тянут вниз, из-за чего я не могу раскрыть одно сраное убийство, идите нахуй все, на этом танцполе только я крут». — Жан говорил всё так чётко, будто на зубок выучил каждое слово из сценария в школьной постановке. — На что я ответил: «Ты, ебучий алконавт, скорее сам вскроешься, чем раскроешь убийство». — Аж слово в слово… Настолько обидно было? — А ты мозгами пораскинь приличия ради. Да, потому что это была практически последняя капля в чаше терпения. — Жан, почему ты всё ещё на меня злишься? — Теперь уже был черёд Гарри спрашивать в лоб. Викмару было нечем крыть. — Злишься же. — Мне кажется, что ты можешь сам прийти к логичному варианту, почему, но если для тебя это сложно — ладно-ладно, в последний раз окажу тебе услугу. — А почему «в последний раз»? — Потому что после моего объяснения я больше видеть тебя не хочу, сказал же ещё в прошлый раз. Итак, смотри, что ты имеешь — мы с тобой были напарниками около пяти, мать его, лет, не шести и не семи. Пять лет. Я с самого начала был в курсе, что ты, Гарри, алкоголик — меня об этом предупредили сразу же, как сказали, что ты — чертовски классный коп, который всегда действует неординарно, но каждый раз его выходки выгорают. Причём алкоголик со стажем, потому что из запоя ты не выходил практически никогда за время моего знакомства с тобой. Я знал или Гарри-алкаша, или Гарри-похмеляшку. Раньше это ещё как-то можно было контролировать, но я не нанимался тебе в няньки, чтобы подтирать тебе сопли-слюни-говно, чтобы прятать от тебя бутылки и наркотики и каждый раз говорить, что всё будет заебись, понимаешь? Мне платили за то, чтобы я хоть как-то берёг Ревашоль от идиотов вроде тебя. Гарри внимательно и пристально смотрел Викмару в глаза. Снова этот пронзительный взгляд, который читает то, что не написано буквами или символами. На данный момент они буквально видели, как губы Жана шевелятся и говорят что-то, ещё до того, как он произнесёт следующую фразу: «Мне стоит продолжать?» — Я понял. — Как-то даже просто это прозвучало. Внимательный взгляд, чуть приоткрытый от волнения рот, потрескавшиеся губы, побледневшее лицо — вроде как действительно тянет на осознание, только вот в это осознание Викмар до сих пор не верит, вот и махнул рукой с досады, после чего поднялся с деревянных досок и зашагал в сторону берега. — Жан, стой, подожди меня. Гарри неуклюже встал, чуть не упав в воду озера, затем засеменил за Жаном, буквально в метре или двух от него. — Ты за пять лет из человека сделал… меня, Гарри. Ты выжал из меня все силы. Я, блять, уволился, считай, из-за тебя. Если бы я изначально работал не с тобой, а с кем-то вроде Жюдит, то, может, сейчас бы не сливал все реалы на приёмы у специалиста и таблетки. Вот тебе, кстати, и ответ, как так вышло, что я теперь не работаю в РГМ. Не хочу больше… «Не хочу больше, блять, быть хоть как-то причастен к тому, где есть ты. Это всё ты, ты, ты и только ты, Гарри, жирный ты уёбок. Из-за тебя я больной и безликий. Из-за тебя и твоих выходок я уже спать нормально не могу, и это единственное, что я могу хоть как-то делать, помимо того, что разгребать за тобой беспорядок. Я считал тебя другом, но тебе всегда было по-е-бать на остальных — вот ты и упивался своим горем из-за ебучей этой Доры-Хуёры, и можешь даже вмазать мне в глаз, если тебя моё обращение к ней хоть как-то до сих пор задевает — я слов обратно не возьму!» Вся эта тирада так и осталась невысказанной вслух, но каждое слово вертелось в голове бесконечной телеграфной лентой, на которой значились точки да тире, непонятные простому обывателю, который в глаза не видел даже единого способа шифрования. Гарри же видел всё это, читал на лету, не отпуская зрительного контакта, потому что сейчас Жан стоял впереди него и усталыми глазами смотрел на него. — Я за всё это время даже не сказал тебе спасибо. Ни разу. — Бинго. — И Викмар не стал говорить, что это — лишь одна из причин, по которой он был зол на Гарри всё это время. — И я всё время вёл себя как эгоист. Хотя, думается, до этого я мог допереть и без твоей помощи. — Это проговорил Гарри скорее для себя, нежели для мужчины, что стоял и бесконечно устало смотрел или на него, или куда-то в бесконечность. Будто на месте Гарри находилась прореха Серости, с которой уже пришлось смириться. — Второй раз бинго. Ты бьёшь все рекорды по правильным догадкам в трезвом и непохмельном состоянии. — Голос Жана звучал совсем уж бесцветно. — Только вот ты другое не учитываешь, блять. — Гарри нахмурился совсем уж сильно, но от этого показалось, что его зелёные глаза засверкали в темноте, потому что туман, луна и звёзды вместе с далёкими огнями города светили за его спиной, оттеняя всё остальное. — Я больше не пью. Выкуриваю пару сигарет в день, не больше. Ты уверен, что человек, который не хочет изменить в своей жизни хоть что-то, стал бы заниматься этой хуйнёй? — Ты ещё скажи, что срывов не было, — фыркнул Викмар. Руки он сложил на груди — жест закрытости, ну, или ему было до такой степени некомфортно говорить на эту тему с Гарри, что руки было некуда девать. Обычно во время разговоров с Дюбуа, которые часто перерастали в споры, ругань и препирательства, Жан использовал активную жестикуляцию в попытках хоть каким-нибудь, пуская даже и жалким образом донести свою позицию до Гарри. Тут же он явно переменил свой курс, не стал распаляться на лишние взмахи руками, щелчками и прочей мишурой — одного маха было достаточно, но и тот проигнорировали. Гарри, однако, это заметил. — Были, конечно. Кто не без греха, — вырвался вздох из Гарри, который немного сильнее сгорбился. — Но сейчас с этим проще. И Ким помог с этим, и ребята в участке, и ты. И я правда благодарен всем за это. Поверь, Жан, это действительно так. Доверять словам Дюбуа порой тяжело, только вот Жан научился за пять лет отличать хуёвую ложь от горькой правды. Гарри всегда был драматичным сукиным сыном, но не на столько, чтобы обвести вокруг пальца всех и каждого. Гарри сейчас явил своим ответом эталон честности. — Тебе и раньше пытались помочь, Гарри. Почему тебя не торкнуло раньше? — Не могу знать. Верь, не верь — не знаю. Может, для этого стоило сначала избавиться от якорей. Ну, я про воспоминания. Теперь, когда я уже встал на путь исправления — почему я не могу хотя бы большую часть воспоминания вернуть? Теперь на трезвую голову мне кажется, что это будет скорее красным флагом и сигналом «стоп», и я больше к этому не вернусь… «Как же ты много бубнишь…» — Я знаю, что бубню какую-то ахинею, но я просто уже в душе не ебу, как ещё мне тебя убедить, что если ещё раз попробуешь потратить на меня время — это будет не зря. И снова правда, в которую поверить было абсурдно тяжело. — Если обещаешь отстать от меня после сегодняшнего вечера — я согласен уделить тебе ещё пару часов своего времени. — Это всё, что сказал Жан тогда, после чего развернулся и зашагал в сторону, где находится его дом. Гарри — за ним, попутно задавая вопросы буквально обо всём на свете. В тот вечер они долго разговаривали. Гарри продолжал сыпать вопросами как из рога изобилия, а Жан терпеливо отвечал на них, изредка позволяя себе закатывать глаза в попытке удержать под уздой очередной саркастичный ответ. Что самое странное, немного сюрреалистичное — Жану становилось немного легче с каждой рассказанной мелочью, с каждой поведанной историей. Не всё, что «вспоминал» Гарри, оказывалось правдой, хотя история про то, как Дюбуа как-то всем в порыве пьяной щедрости раздарил копии своего отвратительного пёстрого галстука на Новый Год, всё же оказалась правдой, но со своими нюансами. Было много других рассказов, в которых Гарри не являлся откровенным засранцем, неистово тоскующим по своей благоверной Доре и заливающим эту тоску градусами, а простым дурилой, который, впрочем, не был лишён чего-то человеческого. Про вечеринки в честь закрытия особо сложных дел Жан ему рассказал, про то, как Гарри как-то его во время перестрелки прикрыл так, что словил заместо Жана пулю немногим ниже солнечного сплетения. Про случай со сбежавшими из местного зоопарка жирафами — пришлось рассказать поподробнее про перекошенный фонарный столб возле входа в зоопарк, на который Гарри как-то умудрился взобраться, когда предпринимались попытки загнать одного особенно лютого жирафа… Это становилось похоже на вечер двух друзей, которые от меланхолии решили вспомнить свои былые приключения, а не на вечер обновления воспоминаний бывшего алкаша в компании с мужчиной, у которого наблюдались депрессия и апатия. Под утро только Гарри ушёл из квартиры Викмара, но только для того, чтобы через пару дней снова явиться сюда, с упаковкой безалкогольного пива и коробкой «Сюзеренитета», из которой уже пропала пара фишек для игроков. Игровое поле было уже чем-то залито, но по липкому слою было ясно — газировка, скорее всего дешёвый дюшес. «А что-то ведь не меняется — всё такой же раздолбай, этот говнюк», — подумал про себя Жан, пропуская в квартиру теперь уже бывшего напарника. От него всё так же не разило алкоголем, потом и мочой, да и одет практически нормально, хотя на плечи всё так же накинут зелёный блейзер а на ногах — зелёные ботинки с отвратительными квадратными носками, из-за которых они походили на носы аллигаторов из того же зоопарка. Может, он готов ещё разок поверить в Гарри. — Ким тут посоветовал, мол, за игрой мы с тобой сможем толково поговорить, заодно расслабишься. На, друг, держи, я пока стащу со своих лап ботинки! — Не успел Жан возмутиться тому, что на его личное пространство опять посягнула жирная туша Гаррье Дюбуа, как ему всучили упаковку пива и коробку с настольной игрой, развернули на сто восемьдесят и словесным пинком отправили куда-то вглубь квартиры. Со временем про обещание «никакого больше говнюка Гарри в моей жизни» было позабыто, потому что настольные игры в компании некогда бывшего коллеги (а в РГМ по итогу Жан не вернулся, к счастью для его ментального здоровья) стали своего рода традицией. Кстати, эта традиция позволила издали наблюдать за долгим путём восстановления Гарри, и в какой-то момент Жан сможет спокойно позабыть о том кошмаре, в котором принимал участие. Нескоро, но забудет.