сколько в тебе любви?

в легких много дыма. этот день закончится, когда ты уснешь. ты в пустой квартире истекаешь болью на полу в луже слез.

дверь со скрежещем уши скрипом отворяется, ударяясь металлической ручкой о стену, в которой уже образовалась ямка от подобных ударов. юноша переступает порог, заплетаясь ногами и кое-как сбрасывая с них массивные дорогие кроссовки. ступни в черных носках, с белесыми пятнами пыли и грязи, мягко ступают на пол, хрустя пальцами. пьяное бормотание, темная куртка летит на пол, а тело заваливается на ближайшую поверхность в виде тумбы для обуви. тонкая кисть путает пальцы в крашеных волосах, густые брови хмурятся, а ко рту вновь примыкает липкое горлышко бутылки очередного недопитого вина. — слыш, шалава, ты дома? — грубый голос разрезает звонкую тишину темной квартиры, отнюдь не пустой. курсед делает еще глоток, обжигающий горло, гулко сглатывает, бегая пьяным взглядом по узорам на обоях, что видны при лунном свете, падающим лучом из окна кухни. в глубине теплой квартиры слышится тяжелый вздох, скрипение кровати, а после шарканье по темному паркету мягких тапочек. — ты опять пьяный? — глупый вопрос, разбавляющий обстановку мягким заспанным голосом. — прекращай уже пить, — акумов потирает сонные глаза, кутаясь в подаренный когда-то мамой халат. после пробуждения чувствуется некий холод, хоть и трубы горячи. — пошел нахуй, — сплитововолосый окидывает злобным взглядом парня напротив, скалясь словно пес цепной, — я сам знаю, че мне делать, тварь. сережа молчит, лишь выдыхает обреченно. эту ночь он спать не будет. очевидно. этот пьяный придурок, что нажрался в очередной раз где-нибудь в клубе или же со своими дружками, будет мучить его и бестолковиться всю ночь, донимая со своим бредом пропитых насквозь мозгов. сережа руку примирительно протягивает, стараясь уловить чужую кисть и приласкать к себе. но грубый шлепок по ладони отрезает напрочь желание продолжать пытаться как-либо взять ситуацию в свои руки. — куда ты тянешь свои грабли? — курсед поднимает голову, что качалась из стороны в сторону. пытается подняться, вновь заваливается на висящие куртки, цепляясь рукой за стену, — пошел нахуй, если бы тебя не было в моей жизни, все было бы иначе. и не пил бы я, и все было бы ахуенно у меня. — ложись спать, тебе нужно проспаться, — темноволосый делает шаг назад, прикусывая губу от колких слов, вновь и вновь изрезающих его сердце в кровь. сколько бы он не пытался, все одно и то же. все по кругу. вот и сейчас он, борясь на протяжении десяти минут с неугомонным пьяницей, безмолвно уходит в свою комнату, укладываясь в постели. бубнеж за стенкой не дает уснуть. курсед наливает очередной стакан виски, притащенного с собой. и ведь пока не допьет все - не успокоится. это сережа запомнил хорошо. выучил уже всего наизусть за такое большое количество проживая вместе бок о бок. — эй, ты, блядь, натрахался, пока меня не было, да? — юноша валится в чужую комнату, опираясь о дверной косяк, — я все про тебя знаю, мне рассказали все. — не неси хуйни, ложись спать, — акума глаза прикрывает, сжимая пальцами переносицу, жмурится, уже представляет исход этой ночи. сплетни, выдуманные в голове, лишь бы задеть парня, потешить свое эго, снова будут литься изо рта сплитового. — ты мне еще рот затыкать будешь, щ-щенок?! — кареглазого это злит, а сережа сдержаться не может, чтобы не отвечать. да и дело то в том, что когда молчит того тоже не устраивает. — слышишь, ты..— курсед ринулся к лежащему, хватая его за волосы и приподнимая над постелью, — мразь, ебучая, — заглядывает в сонные глаза, наполненные страхом, и давит широкую лыбу, в очередной раз самоутверждаясь. — не трогай меня, — тихо шипит темноволосый, выдыхая. на глазах слезы наворачиваются от подобного отношения к себе. синяки на голени с прошлой недели все еще не сошли, размываясь желтыми пятнами, словно морями, под кожей. — да кому ты нужен, — кир отпускает юношу, потирая руки. челюсть сжимает с силой, усаживаясь на край кровати и склоняя голову, руки локтями упирает в колени. тошнит его. — да конечно, я с прошлой недели весь синий хожу, ты мне чуть ногу, блять, не сломал, — вспоминая, что происходило на прошлых выходных после очередной пьянки, сережа зажмурился, потирая ногу. — да кому ты нужен, нахуй. я тебя даже пальцем не трогал, — курсед взгляд бросает на юношу, — сам где-то шатался, по ебырям своим, они тебя избивают, а потом я виноват, — он резко поднимается, не в силах сидеть смирно на одном месте. — какая же ты тварь, сам ведь прекрасно знаешь, что никаких ебырей у меня никогда не было. я только с тобой живу и общаюсь последние два года, — подобные вымышленные доводы каждый раз задевают акумова, — как ты вообще такое можешь говорить? — парнишка кутается в халат, шмыгая носом. ему приписывают то, чего никогда и не было. из них двоих только акума верный, никогда в жизни не осмелился бы изменить парню, что в начале отношений души в нем не чаял. а сам же, после года совместной жизни, запил, стал шататься по барам, клубам, изменять и пить не просыхая. думал, будто сережа не узнает. — сам шляешься везде, шлюх цепляешь, а на меня вешаешь то, чего никогда и не было, — губу прикусывает, когда кир хватает его за воротник, поднимая вверх. — я? ты совсем ебнулся? еблище закрой свое, и вообще, почему я пью? а? — злобно шипит в самое лицо, потряхивая чужое тело, — потому что ты, сука, не даешь мне. — а как спать с тобой, с пьяным? — сережа перебивает, тоже говорит громко, пытаясь хотя бы в этот раз донести свою обиду, — ты бы хоть раз ко мне по человечески, блять, как у людей у всех, у нормальных, — парнишка охнул, когда чужая ладонь, сжавшись в кулак, оставила удар где-то на скуле, — а тебе по-нраву шлюх в отели водить, а не со мной нормально жить. — закрой свой рот, поганый, блядина, — курсед выходит из себя, а темноволосый заткнуться лишний раз не может, только больше масла в огонь подливает. — вот только и слышу от тебя! а хоть бы раз, хоть бы одно слово ласковое мне сказал, — юноша губы поджимает, скулит, когда его на пол бросают. — не было бы тебя, я бы жил один, ахуенно! ты только и знаешь, что пить, да пиздить меня, не знаю, какого хуя, я все еще с тобой..— губы поджимает, понимает, что до боли любит этого идиота. и наивен до одури, все думает, что кир одумается, исправится, перестанет пить, и вновь начнет относиться к нему с уважением. но все это напрасно, парня уже не изменить; он окончательно с катушек слетел. — ну иди! иди, хули, живи, с кем, кто там у тебя есть? — кареглазый хватает парня за копну темных волос, начиная ударять головой о пол. крики курседа, вперемешку с тяжелым воплем, не выдерживающим боль акумовым, разлетаются по комнате. — да ты же, шлюха, тебя во все щели ебали, ты теперь такой никому и не нужен. — курсед хватает юношу за щеки смотрит на чужую грустную улыбку, пускающую слюни вперемешку с кровью изо рта. и ему это нравится. садист. настоящий. — потому что кроме меня, тебя такого урода, никто нахуй не полюбит. — тебя тоже, ты - самый настоящий моральный урод, — акума сплевывает и замахивается на парня в ответ, попадая куда-то в ключицу кулаком. слабовато. он и не хотел сильно. боялся вред нанести парню, сделать больно хоть каплю, а тот его вовсе не жалеет. смеется только, наступая на костлявую спину и продолжая свои унижения. в ту ночь сережа наверное впервые задумался о смерти. когда сплитовый избил его до такого состояния, что все лицо опухло от синяков под глазом, на виске и многочисленных ударов по голове, когда нога еле шевелилась, вспухла вся, покрываясь темно-фиолетовыми гематомами от тяжелого удара чем-то железным. он и не помнит уже, в темноте не разбирал, чем бьют, лишь голову защищал, закрываясь руками и вбиваясь в угол. он никогда еще не видел сплитового таким злым. его округлые глаза были наполнены бешенством, злостью и агрессией. казалось он окончательно прибьет его. и в тот-то момент темноволосый подумал, что вот он, его конец. его придушит собственный парень, сжимая тяжелыми лапами тонкую шею, а мысли сережи вторили лишь о том, как сильно он его любит.

расставание.

боль тяжелым, неподъемным камнем опускается на плечи обоих, когда с стеклянными глазами акума все же решается и собирает последние вещи с общей квартиры. ломает с хрустом хрупкие кости, в сердце оставляя дыру, отделив себя от родной души. казалось, они никогда не расстанутся, не смогут уже просто оторвать друг от друга привязанные тела. не столько любовь держала их, сколько привычка. «любить», потому что так уже сложилось. бежать некуда, да и зачем? когда знаешь другого как себя самого, наизусть все повадки и выходки, каждую деталь характера, все секреты и тайны, все больные темы, ведь распяли друг другу сломанные души. другим открываться будет сложнее. да и смысл? комфортнее, когда уже знаешь, как все будет, притерлись слишком друг к другу. их поглощала обыденность и бытовуха, переходящая в «любить» просто потому что. просто потому что так уже было и будет, потому что менять ничего не хочется, даже если не любишь. к таким выводам акума приходил зачастую, хоть и старался убрать эту мысль подальше от глаз, чтобы не мозолила искрящиеся глаза. он любит, сильно и искренне. но никто в нем этого не ценил, потому его любовь превратилась в привычку, схожую на те, например, как чистить зубы по утрам. а курсед потерялся. он тонет в забвении апатии, не понимая этой вселенской шутки и падая все ниже и ниже ко дну депрессии. в непроглядную тьму, в которой ему одному до боли страшно. акума был единственным лучом света в никчемной жизни его. и он его потерял. так жестко и нагло был втоптан в грязную землю словами о расставании. брошен в черноту своей головы, бредовых извилин в терновых мыслях о прошлом. его размазывает по стенам всего от выворачивающей наружу боли, одиночества. кричит будто одичавший зверь в пустоту квартиры, пытаясь скрасить звонкую тишину давящих стен. свинцовыми слезами едкими все лезет из него, и будто из кожи ртутью вытекают — воспоминания. воспоминания о том хмуром вечере, когда он все обломал. руками волосы дерет с макушки, рыча. как он мог все проебать? как мог быть настолько безжалостен с самым добрым и милым человеком в его жизни. солнечным человеком, принявшим его полностью, со всеми косяками и неровностями обгрызенными, терпевшим до последнего всю ту боль, что приносил курсед в порывах агрессии и алкоголя. но нет больше чувств, эмоций, драм, он остается один в этом городе, кажущимся мертвым без акумы. просыпается один в холодной двуспальной постеле, зарывается пальцами в сальные волосы, тяжело выдыхая. наедине с собой мысли пожирают изнутри, словно черви выедают все мягкие ткани. на глаза слезы наворачиваются, сердце сжимается до размера малого, лицом утыкается в колени, ищет безнадежно тепла, пытаясь обвить себя руками. но нет никого больше в округе, лишь одиночество и ненависть вся в кубе обрушилась на его плечи. ненавидит акуму всем сердцем, терпеть не может за то, что нагло появился в его жизни, пытаясь скрасить ее яркими красками. но курсед не достоин был никогда этого парня, оттого и пытался неосознанно все разрушить, оттолкнуть на метр или больше от себя, лишь бы не калечить чужую душу. не выходило. вновь и вновь напивался до потери адекватности, раз за разом агрессивно кидаясь на юношу. лишь бы тот скорее ушел, убежал прочь, спас себя от этого зверя. но он все никак не уходил. засел плотно в жизни и сознании его, окружая лишь трепетной заботой, терпя все мучения, но искренне и по-настоящему любя. все нити мира, на которых висели их отношения, их бренные тела - порвались. нити проблем и недостатков. курсед их не видел, но все они в одночасье сходились в нем. вся вина была в нем, он - сплошное разочарование в этой жизни. но принять, осознать это куда сложнее, нежели просто слова. ведь по природе «брошенным» достается больше всего. если акума решился на столь важный шаг, то курсед совершенно не был готов к такому удару.

скажи мне все как есть, сядем в пустой вагон. я тоже не в курсе куда едет поезд, узнаем потом.

акума уезжает, просто хватает первый попавшийся билет на ближайший рейс, лишь бы скорее покинуть этот серый прогнивший город, напоминающий о самом главном и важном человеке. больше месяца он скитался по съемным хатам, лишь бы не пересечься вновь с этими карими глазами, заглядывающими в самую душу. ведь знает, что не сможет устоять, навешает на уши лапшу собственноручно, затягивая ее на шее и возвращаясь в общий дом. нет, он держит себя в руках. ходит обходными путями, отсиживается дома в одиночестве, закрываясь в ванной и выплескивая эмоции навзрыд. курсед наступает на пятки, через друзей узнает адреса, названивает и стучит в квартиры, прикладываясь лбом к холодной поверхности, раз за разом ощущая присутствие акумы по ту сторону. но дверь так и не открывают. и он решает сбежать. улететь, уехать, умереть, скрыться, лишь бы больше не знать и не видеть того человека, что душу всю истерзал. уход от реальности — первый признак потери себя. ведь это желание избавиться от всех навязчивых теплых воспоминаний о былом, желание что-то изменить, лишь бы не чувствовать эту пустоту в душе. придерживая чемодан, акума шмыгает носом, протягивая билет кондуктору электрички. всего несколько часов и он будет вдали от этого мертвого города, забудет о плохом, о больном, начнет жизнь с чистого листа в конце концов. стопы в промокших кроссовках ступают с платформы в полупустой вагон, оставляя мокрые следы. тяжело вздыхает. зарывается носом в воротник, взглядом выискивая более комфортное место где-либо у окна. гулкий удар сердца заставляет застыть на месте, а руки невольно затрястись. с одного из мест, где-то к концу вагона, на него с сожалением смотрит пара карих глаз, натянуто улыбаясь уголком губ. нет, это конечная, и пусть они только тронулись. поджимая губы, акума медленно ступает к юноше, оседая на пустое место рядом. молчание окутывает обоих. один бежал, другой следовал и наконец настиг. никто не собирается что-либо говорить, все ясно заранее: они доедут до ближайшей станции, а там сойдут с путей и направятся домой. покрасневший нос от холода мокрого февраля, опухшие от слез глаза и глубокие синяки под ними говорят об усталости, подтверждает все это тяжелый вздох. акума зарывается носом в татуированную шею рядом сидящего, вдыхая родной запах.

сколько в тебе любви? хватит нам на проезд. мои карманы совсем пусты, даже любви в них не место.

чемодан остается в коридоре не разобранным. все осталось на своих местах: его любимая кружка, подаренная курседом, общие вещи, плутающие от одного юноши к другому, гель для душа все тот же стоит одиноко в углу полки. ничего не изменилось после его ухода, все как прежде. грустная улыбка тянется на губах, он проходит глубже в квартиру, стягивая черно-белый шарф и крепко сжимая его хрупкой ладонью. все чисто, посуда вымыта, полы натерты до блеска, вещи аккуратно сложены по полкам. такое от курседа было видеть непривычно. неужели он изменился? встал на путь исправления? акума не поверит. все это притворство, лишь бы выставить себя с хорошей стороны. горячие поцелуи расцветают на макушке, опускаясь к шее. курсед обвивает руками тело со спины, прижимая к себе, снова вгоняя в ловушку, сковывая всего и не давая даже шанса уйти вновь. больше он не отпустит. покусанные губы выцеловывают шею, проходясь за ухом, носом касаясь коротких шоколадных волос. руки навязчиво стягивают чужую куртку, оттягивая возможность покинуть квартиру вновь. юноша жмурится, пытаясь совладать с собой, не поддаваться ласковым рукам, не подставляться под поцелуи, не ступать на эти грабли вновь. ведь курсед с ним лишь играет, знает он, проходил уже десятки раз. но все равно не находит в себе сил оттолкнуть от себя парня, чтобы хотя бы просто поговорить. он размажет по венам все это ложное притворство, длящееся не больше двух недель. так мало нужно, чтобы ебучие маски стали тяжким весом времени, чтобы их вновь стянули со смазливого лица и показали истинное. акума не удивлен вовсе, когда вновь в полуночи встречает пьяного парня в дверях, заботливо огибая руками тело, пропахшее женскими духами, и пытаясь получить хоть каплю любви. курседа хватило лишь на проезд, снова эта короткая любовь приводит к отчаянию и боли, которую акума пытался забыть. но отпустить не получилось родного человека. он снова получает удар в самое сердце, выискивая остатки любви и уважения к себе.

боль.

все по замкнутому кругу ходит. клялся ведь, что больше не будет, что не может жить без акумы, что души в нем не чает. и ради их отношений готов напрочь бросить пить, забыть всех друзей и знакомых, лишь бы акума был рядом, лишь бы согревал своими объятиями и теплыми словами. своей любовью. но не сдержался, плюнул в душу вновь, растаптывая по земле хрупкое сердце. срывается вновь на упреки темноволосого, прижимая к стене грубыми руками, сдавливая шею, оставляя на нее пятна. дышать нечем, губит его эта притворность и натянутые маски «любви». может он и любит, но по-своему, не показывает, не может. — если ты решил быть со мной, то терпи, сука, теперь до последнего, — рычит в самые губы, оставляя грубый поцелуй, заваливается на юношу всем телом. акума молчит, стеклянными глазами лишь в душу смотрит, пытается найти там еще хоть что-то человечное, хоть что-то живое. а там пусто. нет ничего за душой, лишь разочарование. он сердце свое вложил курседу в руки собственноручно, сжал до боли, до последнего стука. и страшно ему вновь. не за себя, за парня, что истощал в последнее время, пропил все органы, уничтожил себя изнутри. но не останавливается. продолжает кричать посреди квартиры на повышенных тонах, заставляя хрупкого юношу жаться в углу, закрываться руками, молясь, лишь бы все эти муки скорее закончились. не вывозит больше этой желчной лжи, льющейся изо рта курседа, который на утро шепчет о любви в самые губы, а по ночам срывается вновь на скандалы. и завтра все будет точно так же, не исправить ничего более. курсед засыпает в соседней комнате, провалившись в глубокий сон до утра самого. акума же берет нож и направляется в ванную.

что нам остается? догорать под солнцем отрезать шипы, чтобы не уколоться капли крови льются, льются, льются умирать нам от любви придется.

легкие взмахи недавно заточенного кухонного ножа проходятся по бледной коже, оставляя неглубокие порезы. акума расслабленно выдыхает, опирается кровавыми руками о поверхность раковины, слезными глазами разглядывая себя в зеркале. не вывез. не смог. знал, чем все это закончится, когда возвращался в эту квартиру. но слепо поверил, поддался манипуляциям и ложной любви больного курседа. его хладное тело обнаружит курсед, утром, когда с похмелья направится первым делом в ванную. но впадет в ступор, заметив лежащее бездыханное тело на полу, с окровавленными руками и слипшимися, от растекшейся по белому кафелю крови, темными шелковыми волосами. — за что, сереж?! — курсед срывается на истошный крик, отходя от шока и прижимая мертвое тело к груди, зарывается пальцами в любимые пряди. носом утыкается в шею, вдыхает железистый запах вперемешку с родным, естественным, и заливается слезами. — очнись, пожалуйста, проснись, не надо..— щупает пульс, но сердце уже давно не бьется, остановилось от потери крови посреди ночи, не вывезя этой боли. — не оставляй меня..прошу. — он касается смазано холодных побледневших губ и щек, пытаясь привести в чувства. но все тщетно. он любил его. очень сильно. любил по-своему, не умея показывать истинных эмоций и чувств, помешан был на алкоголе, но никогда не переставал любить прогнившим сердцем. боялся все, что акума уйдет от него. от того и испугался, когда тот все же ушел, оставив в полном одиночестве. всегда силой держать пытался, так выражал свою поганую любовь, неправильную такую, больную. зато как искренен он был, говоря слова о любви на утро, обнимая и целуя днем, водя по паркам и ресторанам. не знал же он, что все это казалось ложью для каре-зеленых глаз. сам все погубил. сам все разрушил. сам же и убил своего любимого. тугой ком в горле не проталкивается вглубь, он подходит к открытому гробу, дрожащей рукой укладывая в ноги бездыханного тела букет из двух роз, смотрит в последний раз на бледное лицо с закрытыми глазами и посиневшими губами, не в силах сдерживать слез очередной день. сколько всего еще он не успел сказать, столько выразить, но уже поздно. никогда он не умел любить и выражать чувства правильно, в итоге потерял самое главное, что было смыслом в его жизни.

все счастье заключалось лишь в его румяных щечках, искрящихся каре-зеленых глазах, наполненных любовью, и темных шелковистых волосах.