Целую ценную цель, которую казалось касаться нельзя, не дозволено.

Целую целую цель, которой казалось касаться нельзя, не дозволено. Целую целую, ценную честность, пока пречистая, пресвятая темнота окунает меня — стоит лишь прикрыть веки, окунувшись в ласковый лоскутный поцелуй, собранный из обрывков моего и твоего прошлого, нынешнего, будущего. Ты не помнишь своего имени, но и звать тебя Жанной почему-то странно, хоть и в твоей просьбе звучало что-то металлическое, звериное, истинное. — хочешь спасти Францию? — сигарета отдает губам запах, наслаждения меньше, чем раньше, слишком вошло в привычку, — дойти до Руана? — дойти до Руана. И вы со мной должны быть, Дофин. Вычурные ресницы, почти совсем светлые, вокруг светлых-светлых вечно сосредоточенных глаз, тонкая линия губ ее и кожи белизна, сама белизна — ее слово, суть и сила, оторваться невозможно. Вызывать бы румянец, но это кажется смешным. Он смотрит на неё, иронично думая о том, что она очень сильно западает ему в душу, и что хорошего от этого ждать не стоит. Когда-то же потеплеет наконец. Она пришла к нему в октябре. Было слишком холодно, чтобы прогнать. Она пришла к нему в белом рубище, сломанная, но не сломленная, сбежавшая откуда-то, откуда не возвращаются. Короткие светлые волосы, обрезанные грубо, делают ей честь — заставляют походить на образ её 'истинного я», и кто я такой, чтобы ей указывать, хоть мне и хочется ночью пробраться в ее маленькую комнату и состричь прядь. Забрать на память. На моем пороге появилась слишком нежданно, прошептала горячечно «выслушайте!», а ведь мой дом в глуши и гости редки, так что моя обескураженная резкость на лице ощущалась слишком явно, руками я вцепился в ручку двери, открывая ее по инерции, чем из-за намерения оказать гостеприимный приём. Голодные огромные глаза. Немного грубые, но смягченные бессилием борьбы черты. Желание высказать важное, хоть от холода она лишь замирает с приоткрытым ртом, набирая колкий воздух в лёгкие, и ее руки на лацканах моего пиджака: — Дофин, я нашла вас! И падает мне на руки, мазнув грязными ногами по светлому дереву пола моей прихожей. — А может тебя я нашел? Вернешь мне былое величие, — нервный смешок, пока хрупкое стекло неосознанно сжимается в руке. Подавать ей воду, пока она пачкает белый ковер босыми ногами, оставляя темные следы, что абсурдно, совершенно не вписывается в мою стерильную среду и аккуратную жизнь, — бежала по лесу до меня? Повернула голову к окну — стволы сосен не сильно, но перекрывают мне дневной свет, поэтому везде белый, электрический, не имеющий ничего общего с оттенком естественного освещения, но мне искусственный уют подходит. Морщусь почему-то, замираю, проходясь быстро взглядом по фигуре, скрытой за белым балахоном больничного платья, который слишком напоминает платье еретички перед костром. Скрывать интерес трудно. Прикрывая глаза устало, тонкие пальцы ее так близко и только сейчас замечаю короткие острые порезы вдоль кистей, и совсем свежий — у внешней части ладони. Хватает стакан, замечает мой взгляд — губы, скулы, мальчишечья фигурка и резко задрожавшая всем телом Жанна, которая когда-то спасла Париж роняет стакан, обливая меня водой, а рука её — неожиданно крепкая, цепкая — разбивает стакан одним движением. И могу поспорить, случайно, неосознанно. Что с тобой сделали? Как мы вообще оказались вместе здесь, на краю бывших царских угодий, как я думал, большего никому не нужного места на голубом шаре. Мгновенно подхватываю полотенце, чтобы во имя всех святых, и особенно святых Франции, она не закапала своей гадской кровью весь мой дорогущий пол, ковер, само место это — мое, личное, идеальное, подходящее только мне. Кровь выедается тяжелее из белого, потому достаю бинт, чтобы перетянуть этот стекающий с ее ладоней ужас, а все ее речи — белый шум, и наверное это защита сознания. Следов на ее теле много, но это не делает ее менее интересной. Все интересней на фоне вечного пейзажа, вечных одинаковых книг, и вечно одинаково минималистичного дома. Хотя мне нравится моя предсказуемость. Серые стены, довольно старый дом, построенный ещё моим пра-пра-прадедом, охотничий домик в когда-то принадлежащих графской фамилии угодьях, где велась борьба с по-тихоньку обмельчавшей дичью, а сейчас здесь лишь олени, да редко волки. Опасно ли здесь жить? Я не часто здесь живу. Иногда я еду несколько часов на полуубитой машине до города, где пытаюсь продать свои рассказы в местную газетенку. Иногда останавливаюсь у знакомых с бывшей работы. Зовут обратно, но есть вещи, которые не сочетаются с нормальной работой. И я до сих пор не понимаю, почему коллеги со мной еще общаются. Стараюсь бывать здесь как можно меньше, не будоражить воспоминания, жить настоящим. Но в последний год задержался, заманил себя в ловушку без своего же ведома. Отец, путь добрых был слишком трудным, я коснулся всего и делал, что хотел. Теперь я хочу сделать это место своим, как бы трудно это не было, но тогда я был, как эта Жанна, которая сидит сейчас слишком близко, не желая есть то, что оставила ей современность и мои кривые руки. — Можешь побыть здесь, пока я не решил, что с тобой делать. — ключ открывает дверь слишком мягко, казалось бы старинное дерево, да замки расшатанные, лишь в подвальных их переделывал, перестраховывался. Все это было так давно, но артефакты есть не только в прошлом. Если б не почва, я бы здесь не жил. Если бы не ближайшая к лесу бурная река, этого подвала не было. Но я благодарен его существованию, это бетонные стены спасали меня с матерью от потопления, спасали в минуты, когда нужно, мне нужно было закрыться в себе, и она не зря меня закрывала, оставляя лишь биться о стены, пытаясь совладать. С чем? Будто бы я сейчас могу это описать, но осознание уже шатко, раз я не общался с людьми на протяжении года. Боязнь сделать другим больно. Громко звучит, но с этим боролись и моя мать, и мой отец, и я до недавнего времени. Для этого подвал, для этого я хотел комфорта, для этого я не хочу видеть людей. Мне комфортно в моем бетонном подземелье, мне комфортно чувствовать щекой холод каменного пола. С 7 лет, когда мать видит, что я делаю с маленькими животными. Она оставляет их вместе со мной в личном подземелье. И вряд ли хлад моего убежища с чем-то сравниться, в начале пугающий отсутствием жизни, отсутствием живого света, живого тепла, а теперь дарующий такое желанное спокойствие разгоряченной, перепуганной коже, явно не готовой к тому, что ты, дорогая Жанна, схватишь меня. За запястье, своей тёплой, слишком тёплой, такой живой ладонью, пытаясь заглянуть в глаза, хоть я и судорожно их закрываю, словно боясь, мгновенно превратив губы в линию кривую. — Дофин, я благодарна вам, — голос трепещет, пожалуй, от холода, она все еще в этом рубище, но уже с чистыми руками и лицом, и даже голова ее мокрая — видеть её умывание было странным, почти не вся под краном, пытаясь одновременно пить, и, опешив, я ничего не предпринимал, лишь оглядывая ее и ее позвонки, поигрывающие под этой странной рубашкой, теперь она стоит по-человечески, но перед глазами все ещё эта странная поза, тем более когда мои глаза закрыты до боли. — Я благодарна вам, но когда прибудет ваше войско чтобы мы перешли через священную реку? Как жаль, что я Жиль де Ре. И ошибка в поиске дофина слишком дорого тебе обойдётся. Целую целую ценную цель, подобравшуюся к сердцу слишком быстро, бережно бедренную кость взламываю, моя прекрасная пока еще первая жена слишком много знает. И твои закрытые глаза с белыми ресницам так прекрасны, что твой последний вздох я забираю себе.

****

Он знал, что здесь что-то не чисто. В этом самом доме, возле которого вечно появляются перепуганные, ищущие спасения люди — и чаше всего от себя самих. Специально бегут в лечебницу, а позже прорываются из неё — успокоенные и со знанием средневековья, нового времени, античности и блаженной уверенностью, что он поможет. Божественный дар? Ведь их вряд ли их будут искать. И вряд ли найдут. И сами, в руки, с глазами большими, совершенно расслабленные. Все кроме — острой, испуганной, но резкой — самой первой, первой, ещё напугавшей своим приходом или она просто вытеснила из памяти других? Лучшая из жен. В его коллекции сейчас — Мария Стюарт, Анна Болейн, самое уморительное — Елена Троянская, но разве можно забыть — ту, острую, первую, ещё прочувственную немного милосердным сердцем? О, мечты. Мечты. Пожалуй из ее грудины следовало сделать доспех. Или замуровать в подвале, надеясь, что ее призрак будет хоть иногда навещать. После умывания он сопроводил в ее комнату, и тогда быстро закрыл за ней комнату, ощущая странную перепуганную власть. Вот она — через дверь, через стены лежит совсем одна, может ходит по комнате, но короткое и тихое «дофин' вырывает его из ворочующихся мыслей. Весь мир словно сошёлся воедино, оставляя одну точку, куда все притягивается, проваливается и пропадает из жизни. Он долго стоял и подслушивал происходящее в комнате, не особенно осознавая зачем. Дофин отзвучивает от стен, повторяется в его голове эхом. Не может сдержать смешок, сейчас в этом находится что-то психологическое — его зовут, он нужен, беги на помощь. И его тянет, и одно тихое слово, которого может и не было, заставляет его открыть дверь. Войти. Резко оглядеться. И не найти. Испугаться и припасть спиной к двери. Почувствовать тепло, поразительно, вокруг ведь вряд ли начнет расцветать весна, места здесь не такие, но это странное обращение, иронично ему близкое, звучит в верхушках и ветвях холодных сосен, среди зелёного цвета, становящегося совсем темным и жатхлым от отсутствия света. Резко почувствовал себя так же, как она, наверное. Как все до неё. Вообще смешно, повтор случился. Уже ведь была Жанна Дарк. Самая первая. И, надо признать, это странно. Не оторваться от двери, и теперь опять я буду беситься из-за контраста моего минимализма и своенравной женщины. Женщины. Его мать — женщина, а значит все они откровенно так себе. Странные флешбеки с подвальным холодом. Странные и приятные флешбеки с телом первой, истинной Жанной в моих руках, и сидеть в своем кабинете, чувствуя тепло и потрескивание огня, хоть и рука тянется продолжить воспоминания. Лёгкая боль от нависшего на меня сзади тела, особенно хорошо женскую натуру понимаешь с ножом у горла: — что у тебя делает портрет руки моего возлюбленного? Дорогая, я собираю подобное, кто-то же должен знать твою историю, но вместо обыкновенно пафосной речи вырывается, отнюдь не в сердцах: — Все становится хуже, едва они узнают. Как я умудрился не услышать приближение? — они? — такие же как ты, желающие исполнять священное предназначение. Лезвие теперь елозит морозным языком по скуле, Жанна смотрит из-под лобья, и идол моих чувств и всех лет моей работы находится у неё в правой руке. Я отдал слишком много денег за какой-то набросок крестоносца его возлюбленной, которым больше 500 лет. Маленький подарок самому себе, как напоминание о моей первой жертве. Я не скрываю, что в Жиле Де Ре вижу себя. Мне нравится его история и ее ласковая порочность. И та нежность, что изображена на лице девушки в доспехах. Аккуратные черты и взгляд вверх, наполненный надеждой. Святая, нарисованная отнюдь не святым. Адамово яблоко скачет, и тонкая струйка пачкает мой ковёр, вызвав глупый, мальчишечий визг, от которого даже Жанна чуть откинулась назад, чутка в испуге. Но нож на месте — я люблю насилие, но не в отношении себя, и это глупо отмечать, но она сильнее. Кажется. — Вы лишь кормите меня ожиданием, но зима закончится и я продолжу крестовый поход. Я думала, вы осознаете важность спасения Франции, но если вы встанете у меня на пути, я не буду милосердна. Голос строг, резок и наверное, она права. Я слишком расслабился и скоро я не смогу сделать её своей. Придётся либо выпустить в мир, либо как можно скорее скрыть в подвале. И надо ведь ответить. Правду или подходящую ложь? — мы лишь ждём Жиля де Ре, — срывается с губ, когда дыхание касается моей кожи, чуть ли не рождая стон из глубины испугано бьющегося сердца. И чего же ты больше хочешь? Младость и нежность настоящей, живой женщины или отобрать ее, забрать себе, спрятаться вместе с ее холодеющим телом, прижимая к себе в подвале? Рассказать правду — о том, что ее крестовый поход происходит в 21 веке? Необходимо, но аккуратно, дозировано. Лишь рычу, кидая орудие угрозы и портрет в огонь моего камина. Возможно инстинктивно, увидел возможность и выкрутил ей руку, кинув все, что удалось из ладони ее вытащить. И мгновенно желая потушить и спасти портрет. Но как ее из рук выпустишь? Так близко, что зарыться в волосы, в шею, в кожу слишком по-человечески хочется, но лишь вдыхает, вдыхает, вдыхает, пытаясь думать. Время аккуратной, подходящей мне Жанны кончается, пока остаётся лишь жажда — и утаенная ли? И провожу на ее рёбрам слишком быстро, буквально выставляя из моего кабинета. Нашла же портрет из тайника. Или может я проболтался. Запах не тот. Запах без отрезвления, без воспоминаний, даже физическое возбуждение спадает. Что-то меня заставляет в последнюю секунду спасти уголок портрета, Жанна вырывается птицей, покидая кабинет. Прикладываю к сердцу и надеюсь, что мне хватит сил рассказать ей правду. И в какой-то момент рассказываю, и про больницу, и про проект, и как я про это узнал, и как уволился, и все-все-все, пальцами поглаживая осколок моей бесценной цели. Жанна — цель, бывшая и пройденная, и все еще нынешняя, и все такая же ценная. Рассказал и про то, как множество людей хотели покончить с собой, но их приводили в «исторический» проект. — когда-то я…? — не договаривай, я видел твои шрамы на руках. Ты лишь сделаешь себе хуже, я имею психиатрическую степень, ты знаешь, что я могу быть и преподавателем. Он не имеет никой степени. Он доктор по другой части — и физика становится слишком философской, если встречать её неосознанное начало у себя на пороге. Он знал, что здесь что-то не чисто. В этом самом доме, возле которого вечно появляются перепуганные, ищущие спасения люди — и чаше всего от себя самих. Специально бегут в лечебницу, а позже прорываются из неё — успокоенные и со знанием средневековья, нового времени, античности. Лучшая из жен, почти оригинал — слишком мало обращала внимания на современные удобства жизни — видимо пережиток тела. В его коллекции — Мария Стюарт, Анна Болейн, самое уморительное — Елена Троянская, но разве можно забыть- ту, острую, наиболее оригинальную во всем этом научном цирке, настолько сильно запавшую в то место, где у здоровых людей то, что заставляет их сопереживать, понимать, то, что называется сердце? Лишь для неё милосердное сердце. А если новую Жанну сохранить? Вразумить или поддерживать в ней иллюзию поддержки любого исторического воспоминания — так он пытался сделать с кем-то из первых пятерых «потеряшек». О, мечты. Мечты. Она отказалась принимать правду. Слишком красива, а моя любовь жестока, ведь я заглядываюсь не только на индивидуальность, а на идеальные тонкие ребра. И она не оставила мне выбора. Слишком прекрасно, руки потеют, хоть и холодный ветер будоражит ее волосы. Пожалуй из ее грудины сделаю доспех, в память о первой, а пока новая Жанна лишь лежит в снегу, сжимая глупый кусочек обожженного листа с портретом гуашью — я поднимаю именно его, только его, отдавая холоду и мраку утра полное права на помощь мне с разбирательством с ее бездыханным телом. О, как мы оказались здесь? Не нужно было снова красть бесценный кусочек портрета. Он опомнился, когда бросил в нее первым, что оказалось под рукой — опять же, злополучным стаканом, и отлично попал в голову. Она довольно смешно пыталась удержаться на ногах, и ее потянуло на улицу, хоть и меня и интересовало лишь то, что кровь с ее головы льется на мой долбанный пол и второе, что она все так же прижимает к груди осколок моей Жанны. Беги на улицу, хорошо. Сделай десять шагов необходимых для этого. Я даже открою тебе дверь, запуская холод, ослепляющий свет снега вокруг. Поддержу за локоть, и оттолкну, дам полететь со ступеней, и во мне ничего не вздрагивает, когда ее вскрик уходит в покрытую снегом землю. Резкое окончание, даже звука. Там был камень? Подхожу, медленно, почему-то не ощущая холода, ничего, кроме легкого дребезжания рук от желания коснуться. Может быть даже не переворачивать ее лицом вверх, представить, что это та самая Жанна. Слишком близко подхожу, ощущение, что белый цвет съедает все вокруг, давая лишь зацепиться за цвет волос остывающего трупа. Идти к ней, наклониться, желая забрать краденное. Настоящий Жиль де Ре в таком же белоснежном больничном костюме пробивает мне голову камнем, а я падаю на тело женщины, кинуть резко от боли обессилевшую руку на ее грудь, и грудь встрепенулась, будто я ещё ощущаю движение ее ребер, как от плача. Кусочек обожженного портрета вынимаю из ее руки, сжимаю пальцами. Кусочек обожженного портрета забрала бы с собой Жанна, но я ей не дал. Кровь на весеннем снегу выглядит изумительно, и последними крохами разума я пытаюсь отвлечься от боли, представляя, переходя медленно лишь в состояние наслаждение тела рядом, в своей голове продолжая давно задуманное, проделанное с другими сбежавшими: — Целую целую, честную ценность, пока пречистая, пресвятая темнота окунает меня- стоит лишь прикрыть веки, окунувшись в ласковый лоскутный поцелуй, собранный из обрывков моего и твоего прошлого, нынешнего, будущего, и конечно, всего лишь в моей голове, раз я не смогу забрать тебя с собой в подвал. Настоящий Жиль де Ре видит меня, видит возлюбленную свою, и заходится плачем. Сильным и протяжным, оплакивая мою краткую любовь, которую я убил своими руками. Красиво. Похоже им все-таки удалось восстановить всю память исторической личности. Мне холодно. Жиль де Ре достает из моих холодеющих пальцев, чуть ли не выпавший уголок портрета, и пара слез попадает на моё лицо. Жить без эмпатии легко, приятно и мне подходило. Но и я плакал, осознав, что убил настоящую Жанну тогда, в подвале. Все-таки у нас с Жилем есть что-то общее. Я умираю с лёгким сердцем, и пока живой, касаясь уже как минут десять мертвой Жанны Дарк, представляя, что это она, та самая, самая первая.