Дело чести

      Мадонна.       Первое, что приходит на ум, когда я смотрю на тебя.       Черные, густые волосы струятся, как шоколад по округлым, плавным твоим плечам. Ты поднимаешь их и смешно роняешь вниз, когда капризно чего-нибудь выпрашиваешь у отца. Твои глаза — цвета кофейных зерен, что ты их возводишь к потолку каждый раз, когда я снова морожу какую-то чушь.       — Ну опять вы, дядя Сил!       И смеёшься. И твоей смех, как ветер, подлым порывом подталкивает меня в пропасть, что я вижу перед собой, лишь на мгновение взглянув на твою шею.       Я мог бы долго описывать. Подбирать чертовы эпитеты и сравнения. Но они не нужны тебе. Ты — выше их. Твоя суть — словно сочный эпитет к самому понятию жизни. А слова — какие-то жалкие завитушки поверх куска бумаги — лишь умаляют то, что ты из себя представляешь. Делают обычным. Людским. Понятным. И я выкручиваюсь, как чертов уж, пытаясь эти слова сделать хоть немного достойными твоей чистой души.       Твои волосы — цвета жажды. А глаза — такие же, как у отца, — цвета моей смерти. Вот они — правдивые слова. Больные, как и я сам.       И да — я помню, когда ты была совсем крохотной, и как росла, бегая в нарядных дорогих платьицах у нас под ногами. И мы любили тебя, ведь ты — дочь будущего босса. Значит, лучшая.       А потом ты выросла. И из всех нас, почему-то, посмотрела на меня — и стала, словно медленнодействующий яд, погружать меня в забвение.       Нечаянно, исподволь. Смахнув волосы с шеи тонким, изящным указательным пальчиком с кольцом на нем. И кажется, тогда моя проклятая душа наконец увидела, как действует Бог. Ведь это — кольцо, что я дарил тебе на семнадцатилетие. И оно на миг коснулось твоих волос.       В этот миг, что я его проматываю в голове миллиарды раз, сидя перед лицом твоего отца, поток крови через клапаны моего гнилого сердца остановился. Я уверен — тогда настал мой смертный час, как в той песне, что ты так любишь.       Я знаю, что ты её любишь — ведь это я подарил тебе их диск. И с тех пор тебе нравилась эта группа. Уже, без малого, лет пять. Или шесть? Я не могу вспомнить. Пожалуй, я действительно старею.       Я старею. Детка, наша маленькая детка, я — старик, со своими стариковскими заманухами, и древними, как папа Римский, принципами и понятиями. Я родился тогда, когда при женщине предпочитали не говорить матерные слова, а потискать за задницу было чем-то, что позволяют лишь после полугода ужинов на двоих.       — Ну дядя Сил!       И ты снова закатываешь глаза, и улыбаешься, мимолетно — словно бы я заслуживаю лишь демо-версию твоей улыбки. Ты стесняешься. Сводишь нежные руки вместе, сцепляя пальцы в замок, и закусываешь мягкую, словно мёд, губу. А все потому, что я позволил себе сказать кривую фразу в сторону малолетнего ублюдка, что откровенно жмётся к тебе своим членом у всех на виду.       Он говорит тебе, что твоя улыбка — сродни глотку воды после недели в пустыне?       Этот херов ублюдок упоминает, что твои глаза — цвета ночей, что он думает о тебе?       Он знает, какой у тебя голос, когда ты боишься? Когда смеёшься? Когда ты, в своей наивной и дерзкой манере, умничаешь перед старшими?       Он знает, что твой голос — как соло «Лестницы в небо»?       Я почему-то уверен, что нет. Сомневаюсь, что он вообще умеет говорить. Может, его основной речевой орган — тоже член?       Я морщусь, меня тошнит, глядя на него. Но ты всё же садишься к засранцу в машину, и бросаешь мне неуверенное:       — Скажите папе, что я буду утром!       И конец фразы тонет в резком скрипе дорожных шин. Я вдыхаю запах плавленного каучука.       Не нравится мне всё это, детка.       И я сажусь в машину, выдвигаясь за вами. Вкус кубинского табака растекается по языку колючим, терпким комом, но я уже много лет не могу без него.       А в последнее время — особенно.       Я помню твои первые слёзы, что струились по твоим круглым щекам. Я вытирал их пальцами, запихивая тебе в рот шоколадку, чтобы ты перестала плакать. И ты тут же переставала. Детские слёзы разрывали мою дырявую душу, сколько я себя помню — из-за этого, пожалуй, я так долго боялся заводить детей. Я боялся, что они разобьют мне сердце. Чертов, проклятый эгоист.       Теперь оно разрывается каждый раз, стоит мне увидеть слёзы на твоих щеках. Только твоих. Порой мне кажется, что я захлёбываюсь в этой тянущей боли в груди, когда их вижу. И единственная мысль, что вытаскивает меня за волосы из неё — тот факт, что я все еще могу найти слова утешения для тебя. Как в то время, что Тони лежал в госпитале.       Твоя голова на моем плече. Твои всхлипы на всю больницу, пахнущие дождем и шампунем со вкусом… со вкусом персика. И я — недоделанный мафиозо, пропахший прелой грязью Бада-Бинга и табаком, мужик, которому ты однажды по секрету сказала, что любишь.       Тебе было пять.       И ты вряд ли это запомнила.       А теперь я гоню машину вслед за мудаком, что везет тебя на сомнительную тусовку, и повторяю себе… что просто прослежу. Что сделаю это ради Тони. Потому что ему тоже не нравится твой ухажер.       Он останавливает свой черный вольво на обочине, не доехав до заправки какие-то пару метров. Кажется, именно освещенность его и остановила. Я проезжаю мимо, полностью понимая, что ты видишь мою машину, и останавливаюсь напротив заправочной станции. В заднее стекло вас видно хорошо, и я понимаю: я просто теряю чертово время. Просто сижу в машине, и жду, когда начнет происходит шоу, ради которого подонок привёз тебя сюда.       Я даю ему шанс. Я, вообще-то, не даю шансов. Но дам ему — потому что, Мадонна, кажется, тебе он нравится. И я отчаянно не хочу убивать его на твоих глазах.       Но я вижу, как твоя белая воздушная блузка трепыхается, отражая едва достигающий свет.       И меня подрывает.       — Хуесос. — нервно хриплю, хватая пистолет с переднего сиденья, и сразу взвожу курок.       Какие-то жалкие секунды — и я подхожу к двери мудилы, резко её открыв.       — Иди сюда. — я вытаскиваю его за шиворот и бросаю на землю, тут же ударив в живот и в лицо — для верности. Он стонет. Плачет. Кажется, он уже обоссал штаны.       Господи, до чего мерзко!       Шум в ушах не даёт сначала расслышать, что ты пищишь с переднего сиденья его машины.       — …Сил!       Я застываю с занесенной назад ногой, поворачиваясь к тебе. Твои глаза горят страхом и сразу схлопываются в стыд, потому что ты опускаешь взгляд и прикрываешь рукой распанаханую им блузку.       Он что, резал её ножом?       — Отвернись. — говорю я, и голос мой кажется чужим.       — Нет! — ты кричишь, и по твоим щекам бегут они. Солёные, блестящие. Я знаю их запах.       Прости.       У меня нет шоколадки.       — Отвернись. – повторяю я, и с размаху захлопываю дверь машины, словно это поможет. Я направляю пистолет на его голову и нажимаю на курок.       Но слышу не выстрел, а лишь твой высокий, раздирающий уши крик.       Я подхожу, и вытаскиваю тебя за руку из машины, говоря:       — Не смотри. Не смотри.       И кладу руку тебе на плечи, подгоняя идти к моей машине.       Я молчу. Держу руль и молчу, глядя на дорогу. Для меня убить очередного мудака — лишь скучный пункт в ежедневнике.       Но ты…       С тобой надо говорить.       — Он тебя не тронул? — спрашиваю я и чувствую, как стынет в горле от одной мысли, что могло произойти, не окажись я рядом. Кашляю. Тебя одолевает мелкая дрожь, я вижу это по пальцам, что ты сложила их на коленях. И подавляю желание накрыть их своей ладонью.       — Пытался. — говоришь ты и я слышу презрение.       Да, ты всегда знала себе цену. Возможно поэтому, вы с Тони орёте друг на друга почти каждое семейное застолье. Просто ты — слишком похожа на него: себялюбивого и гордого. Тебя невозможно сломать какому-то недоноску. Всё, что у него выйдет — распалить гнев в твоём маленьком сердце.       — Больше не будет. — говорю я и усмехаюсь. — Но ты же никому не расскажешь?       Я на пару секунд перевожу взгляд на тебя, и поднимая брови.       — Нет. — мотаешь ты головой и опускаешь глаза — задумалась. Ты всегда так делаешь, когда думаешь себе что-то, но не произносишь вслух. — Но зачем вы сделали это?       Вопрос вылетает из твоих уст против воли и ты мнёшь губы. Крутишь на указательном пальце моё кольцо. А я снова сгораю от зависти к нему, ведь это оно — а не я — касаюсь твоих теплых рук.       Я молчу. Начинаю говорить лишь когда мы подъезжаем к вашему дому.       — Дело чести. — отвечаю наконец, видя, как ты тянешься рукой к дверной ручке. Останавливаешься.       И как-то странно поджимаешь плечо к подбородку, поворачиваясь ко мне. Твоя мимолетная улыбка, опять та, которой я только и достоен, почему-то застывает на твоих губах. Ты смотришь вверх — на меня, и прядь твоих волос закрывает ту половину лица, что не обращена ко мне.       Что это?       Я не видел тебя такой.       — Спасибо. — произносишь тихо, с нотками в голосе, которые я не могу распознать. Но они действуют на меня, подобно электрошокеру, и сейчас я до смерти боюсь, что это отражается в моих глазах. Твои губы снова открыты, словно ты хочешь что-то сказать.       — К вашим услугам, мисс Эс. — усмехаюсь я. Называю тебя так, чтобы лишний раз напомнить, чья ты. И кажется, я осмеливаюсь думать, что на тебя эти слова влияют так же, как на меня.       Закрываешь рот. Ресницы дрожат в какой-то парализующей робости. И от этого я заражаюсь твоей дрожью, начиная трястись сам — от самого сердца, что ты его так охотно терзаешь вот уже несколько месяцев, сама того не ведая. Я весь в царапинах. Весь истекаю кровью тебе под ноги, и только ты это можешь видеть сейчас. Потому что, кажется, эта боль выплескивается из моих глаз. Они говорят сами за себя.       Наверное, поэтому ты вдруг кладешь свою руку с кольцом поверх моей.       И я тотчас отдергиваю её. Сразу по миллиону причин.       — Простите, я пойду. — быстро говоришь ты, и снова хватаешься за ручку двери, но я не даю уйти.       Мне хватает секунды, чтобы схватить твою тонкую руку. Твои глаза, огромные, как две луны, смотрят со страхом. Но я подношу твою руку к своим губам и чувствую запах персиков. И ты расслабляешь её в моей руке. В твоих глазах удивление. И даже немного удовольствие, ведь ты, о Мадонна, позволяешь пройти губами по твоему запястью, а я… Кажется, уже понимаю, что такое лежать на пустынной дороге с простреленной головой.