Чувства

Прошло двести тридцать шесть миллионов, сто девять тысяч, семьсот пятьдесят три секунды. Ровно столько времени потребовалось Суйке, чтобы самостоятельно воссоздать оживляющую жидкость и пробудить Сенку от каменного сна, в котором тот находился на протяжении семи лет, безустанно считая. Никаких лишних мыслей, чистая сосредоточенность. Не то чтобы мысли не пытались пролезть сквозь вереницу чисел — они ещё как пытались, но учёный умело отсеивал их, ведь имел тридцати семи вековой опыт концентрации на деле в самых отвратительных условиях, сохранить в которых разум для обычного человека — неимоверная сложность. Вторая война Нового времени закончилась очередной победой царства Науки под руководством Ишигами Сенку, и теперь, когда было изготовлено и использовано на союзниках ровно шестнадцать доз этилнитрата, все праздновали свой безоговорочный успех, собравшись в кругу у костра. Кроме Цукасы, Сенку и Хрома, ведущих важный разговор о делах мирового масштаба. Хотя вели его только Сенку и Цукаса, опьяневший Хром просто подслушал о чём те говорили и вынырнул из кустов со своими мыслями. Разговор шёл о Докторе Стоуне и его чудесной способности воскрешать мёртвых, что теперь давала человечеству бессмертие, запретный плод, за которым оно постоянно гналось в течение всего своего существования. Это было самой невероятной и самой что ни на есть ужасной возможностью, что была послана человечеству, ведь если о ней узнает общество, проснувшееся от долгого сна, оно просто сойдёт с ума в погоне за медузой. Начнутся новые войны, бесконечно бессмысленные сражения, ведущие за собой многомиллионные жертвы и кровопролитие не прекратится до того момента, пока окаменяющее устройство не перестанет выполнять свои функции. Если рассказать про это свойство окаменения всем — мир начнёт рухнуть, поэтому трое человек условились на том, что будут молчать и никогда не упоминать о воскрешении. Или их было не трое? Сенку осторожно пробирался сквозь ветви деревьев, расположенных у реки, где недавно велась беседа. Цукаса решил остаться ещё немного там, на берегу, у воды, видимо, чтобы подумать о чём-то своём, а Хром сначала пытался увязаться за Сенку, но потом, о чём-то поразмыслив и проведя явно сложноватые для него в таком взведённом состоянии расчёты, убежал в сторону празднования, которое всё ещё было в разгаре: с той стороны слышались смешанные крики женских и мужских голосов, звуки чавкания, треск огромного кострища и хмельной смех. Учёный шёл в другом направлении, ему надо было немного времени, чтобы продумать дальнейший план действий да и не любил он особо тратить время попусту. Кто знает, может Почемучка ещё как-то сумеет противостоять царству Науки? Ничего не исключено, так как пока что Сенку даже не знает, с кем или чем он имеет дело. Что это за существо, находящееся на Луне и вполне способное к созданию таких сложных механизмов, работу которых человек пока не в состоянии даже изучить полноценно, не то что попробовать воссоздать? И самое главное, какие у него намерения? Учёный плюхнулся на землю у дерева, подминая невысокие травинки под себя. Конечно, подцепить клеща или оказаться атакованным муравьями впридачу с комарами, он не желал, на за всё время проживания на природе, внутри всё как-то свыклось и в голове как-то даже и мысли не проносилось о насекомых, как когда-то давно могло пронестись у каждого горожанина, привыкшего сидеть только на скамейках и креслах. С уст сорвался тяжёлый выдох, когда издали донёсся голос радостной непонятно от чего Лу́ны. Руки прижимались локтями к согнутым в коленных суставах ногах, а позвоночник изгибался в неприятную задумчивую дугу. Что теперь? Теперь космос. На пути к нему остаётся всего ничего — построить ракету и лети себе. Если конечно пропустить момент с восстановлением цивилизации, вербовкой людей и нескончаемыми экспериментами перед настоящим запуском. А. И ещё надо будет провести анализ рельефа спутника Земли, дабы обнаружить там Почемучку, хотя не на все сто миллиард процентов он будет на самом видном месте. Всё это будет сложно, уморительно и весьма продолжительно по времени, однако всё так же интересно. Что же стоит за самой главной загадкой настоящего мира? И возможно ли её, вообще, разгадать? Сенку невольно, почти беззвучно хмыкнул, зарывая лицо в руки и начиная массировать дрожащими бледными пальцами уставшие глаза. Шестнадцать дней они с Суйкой создавали оживляющую жидкость и за время выполнения монотонной работы, учёный успел порядком так надоесть самому себе. Пока в стеклянных колбах и перегонных трубках проходили долгие реакции с выделением азотной кислоты, Сенку абсурдно долго улыбался, глядя в пустое голубое небо и ведя диалог с подросшей девочкой, которая спасла его от оков минерала непосильным для детского тела трудом. Он улыбался сумрачно, возможно, совсем не к месту (была у Сенку такая привычка — улыбаться даже тогда, когда черепную коробку заполняет не торжество, а отчаяние, поскольку чем больше проблем — тем больше решений для них можно найти; по-крайней мере, так он думал, пытаясь успокоить самого себя), ведь в голове проносились воспоминания. Много-много воспоминаний, которые ни на каплю не померкли с бесконечным счётом, напротив, они стали ярче, ближе, будто бы всё это происходило совсем недавно. Начинало казаться, что сознание самостоятельно приукрашивает память, лишь бы не дать светлому уму начать унывать. А уныние было колоссальным. «Всего шестнадцать дней, плёвое дело», — ненароком проскочило в голове, когда от Сенку оторвалась твёрдая серая оболочка, но эти шестнадцать дней были до того мутными и одинокими, что время от времени брови хмурились в тонких эмоциях, на что Суйка могла ответить лишь непонимающим молчанием. «Это тоска», — поставил себе диагноз Сенку. Второе высвобождение из камня было совершено отличным от первого. Спустя три тысячи семьсот лет, выбравшись в совершенно неосвоенный мир, он был решителен как никогда, продумывал каждый шаг и со следующим наступившим днём всегда создавал что-то новое, трудясь в поте лица. А теперь? Теперь Сенку мог лишь скучать по тому, а вернее, по тем, кого приобрёл, ведь, в отличие от прошлого своего пробуждения, он точно знал, что они вернутся. Страшно проснуться в глубоком одиночестве и смирить себя с тем, что ты первый и, возможно, последний из разумной цивилизации человек; страшно стараться выжить, осознавая, что все вокруг — лишь бездыханные статуи, которые невозможно оживить; страшно глядеть в темноту, стоящую за языками пламени словно человеческая фигура, ждущая нужного часа; страшно. Просто страшно быть одному. Да, Сенку тогда мирил себя с этим вынужденным одиночеством, ведь ему никогда особо не нужно было общаться с людьми. Или он себя обманывает? Видимо, уже опять вернулся в изначальную точку. А ведь обещал внутреннему Я судить себя с объективной точки зрения. Ему было нужно общение. Всегда было нужно. Даже самое простое и нескладное. Наверное, именно из-за этой потребности у него и появились друзья, но не в этом мысль. Чёрт, опять сбился с мысли. Сенку поднял тяжёлый взгляд на сухие толстые ветви, которые так и норовили упасть на голову. Лицо на миг поморщилось от ночного бодрого воздуха, щиплящего сухие слизистые. Он вспоминал всех в течение шестнадцати дней. Каждое лицо, их выражения и привычные жесты, голоса и походку. Вспоминал каждого и желал наконец увидеться, пожать всем руки и больше не расставаться. Странно, слишком инфантильно и по-детски. Такая глупая нелепость, ведь сейчас он сидит тут, далеко, в полнейшем одиночестве, теша себя оправданиями по типу: «Мне надо придумать план действий». И самое главное, он не понимает, почему так не хочет вернуться к тёплому празднованию и весёлым разговорам. Внутренние органы, состоящие из гладкой мышечной ткани тянут его туда, но поперечно-полосатое сердце сокращается в другую сторону, готовясь все свои полые вены перервать, лишь бы не дать Сенку направиться в хмельное сообщество. Внутри одни противоречия, разгадывание которых становится всё более муторной пыткой с каждой новой секундой существования. Особенно сложно становится тогда, когда в голову приходит менталист. Его и так тёмные, смахивающие на гидроксид или почти любую среднюю соль меди, приобрели концентрированный оттенок турнбулевой сини, смахивающий на самый холодный чёрный, что только видел Сенку в жизни. Свет блестел в слезах, выделяющихся железами и покрывающих глазное яблоко, но являлся простым отражением, а не метафоричной «жизнью», коей называли особенное расположение мимических мышц, дающее понятие о внутреннем состоянии личности напротив. Ген пытался это скрыть и улыбался абсолютно так же, как и обычно, но, когда отвлекался от постоянной ниочёмной болтовни с радостными членами команды, начинал выглядеть так, будто он и не жив вовсе. Будто бы это обман зрения и бледная кожа, лишённая теперь всяких шрамов принадлежит трупу. И это была всего одна болезненная миллисекунда, пока он вновь не натягивал уголки губ, лепя из своего лица что-то похожее на то, как он выглядел до этого. В его умелых, ловких до ужаса руках словно были не амортизирующая кожа с многочисленными натянутыми для движений скелета мышцами, а пластическая масса, из которой можно слепить что угодно. «Вот тебе улыбка, вот сейчас вот немного нахмурюсь, а вот и анекдот затравлю с привычным для всех выражением. Во мне нет ничего необычного,» — читалось в его действиях. Сенку смеялся под нос, замечая это, но ничем не отвечал, хотя поговорить хотелось невероятно. Пусть он и понимал, что это, скорее всего, пустяковое дело, и Гена тревожит что-то из произошедшего во время стычки со Стэнли и Ксено. Пустяковое. Да. Пустяковое. Каждый раз, произнося в голове это слово, учёный вспоминал простреленное насквозь плечо в районе сочленения плечевой кости с лопаткой и ключицей и брызги артериальной крови; она хлестала как фонтан из разорвавшейся на две части подмышечной артерии, стремительно покидая горящие бледно-мертвенным цветом ткани. Жёлтые, еле различимые под пулевым ранением рубцы остатков кожи. Сильную, почти невозможную боль, заглушаемую триумфом над Ксено; живущее на одних лишь гормонах сознание. Сенку был настолько близок к смерти, насколько только мог. Даже ближе чем тогда, когда получил пулю в живот от чёртовой снайперской винтовки. Но адреналин держал тело из последних сил, не отдавая его в лапы забвения. Сенку не знал точно, что именно произошло с остальными частями их группы; наверняка, половина могла быть уже как семь лет мертва, не один же только Хёга воскрес после окаменения. Однако же все молчали об этом, ведь все они живы. Все они собрались вместе и говорят, двигаются, дышат, едят. Все до единого. Так ведь? Шурх. Рядом разнёсся шорох листьев. Сенку вздрогнул и повернул вопрошающее лицо на звук. Он ожидал увидеть дикое животное средних размеров или остаточный след из взметнувшейся в воздух иссохшейся листвы, но каково было его удивление, когда рядом возник человек, которого ожидать стоило в самую последнюю очередь. Человек, заполнивший собой мысли. — Дорогой Сенку, еле тебя отыскал. Я совершенно случайно подслушал ваш разговор с дорогим Цукасой. Совершенно! — он начал нагло врать, становясь рядышком и заправляя руки за спину. Учёный поглядел на него в ступоре. — Твоё выступление состояло из одного фокуса, что ли? — вполне себе адекватный вопрос для подобной ситуации, ведь времени с момента отхода Сенку и встречи с Цукасой прошло не так уж и много. У менталиста было минут семь на всё про всё, так он ещё и успел успешно спрятаться и подслушать. Весьма похвально, — Высший пилотаж, Асагири Ген. Так можешь только ты, — на выдохе проговорил Сенку, прикрывая глаза. Почему-то смотреть в сторону стоящего рядом человека не хотелось от слова совсем. — Ничего особенного, мне достаточно было пару раз поиграть с картами, — он, кажется, начал перебирать пальцами воздух. Хотя, нет. Это точно было шуршание карт. Он взял колоду с собой? — Пару раз поводить всех за нос, поудивлять, ввести в беседу близкие всем темы и перевести внимание на разговоры о прошлом. Пьяные люди до ужаса эмоциональны, ведь в голове один только туман, дорогой Сенку, так что под шумок мне удалось сбежать, — он остановил пальцем одну из карт и повертел её в руках, — Семёрка бубен. Ты загадал её? — Сенку тихо рассмеялся себе под нос. — Я ничего не загадывал. А ты, всё же, проговорился, болтолог. Ничего и никогда у тебя не происходит случайно, — небольшая пауза, теперь с хрипотцой посмеивался Ген, он, кажется, вновь сложил все карты вместе и начал их перетасовывать. Приятное шуршание карт, которые выглядели намного примитивнее, чем в прошлом, и совсем не блестели привычным скользящим глянцем, но свои функции выполняли на ура, раздавалось под скрывающим небо деревом, не блещущим особой шевелюрой. Но этот сладкий, привычный звук совсем не заглушал происходящего внутри. Сенку чувствовал тяжесть. Будто определённая чёрная материя облепила рёбра и тянет его грудную клетку вниз, старательно складывая диафрагму пополам. Зачем менталист пришёл сюда? Это из-за того медузы, верно? Учёный на все сто миллиард процентов уверен, что Ген никому не проговорится никому, поэтому особо и не волнуется из-за того, что тот подслушал разговор. Учёный, как бы это странно не звучало, доверяет менталисту, несмотря на своё острое безразличие к людям такого класса. — Верно-верно, дорогой Сенку. Хорошо подмечено. Я ничего и никогда не делаю просто так. Хотя мотивы мои легко объяснимы. Я просто хочу жить благополучно, — снова пауза, он думал (или просто притворялся, что думал, Сенку не мог сказать точно), — Хочу себе денег предостаточно, чтобы кутить все дни напролёт и популярности, чтобы девушки липли беспрестанно. Эх… Вот она, идеальная жизнь. Сидишь себе, ни о чём не думаешь, не стараешься, и всё сразу перед тобою разворачивается, как изволишь, — тасовка приостановилась, а после сменилась на другую, более шумную и заковыристую. Казалось, будто Ген прямо кидался картами из одной руки в другую, — Всё это у меня было до окаменения, вот только имелся один существенный минус. Приходилось стараться как только можно, лишь бы удержать свою популярность и обеспечить бездарную старость. Даже смеяться хочется. А если бы я не дожил до той старости, на которую так рассчитывал, то ради чего были все старания, м-м-м? Как думаешь, дорогой Сенку? — вопрос, кажется, оказался риторическим, ведь Ген начал напевать какую-то до боли знакомую песню, не собираясь выслушивать учёного, к которому обращался. Мягкий пресный голос разносился в прозрачном воздухе, заставляя на миг выпасть из мира. Ген то хмыкал, то тихо выводил низкие ноты, то звонче верхние, и всё это складывалось в единую мелодию, напоминающую спокойную детскую колыбельную. Изредка среди неразборчивых мычаний даже проскакивали слова про котов и зиму. — Я думаю, что ты постоянно врёшь мне, — вымолвил Сенку, наконец решаясь приоткрыть веки и глянуть на своего собеседника. Тот держал в потряхивающихся руках потрёпанную колоду карт и смотрел на свои радикально сильно сжатые пальцы, продолжая напевать эту песенку и слишком дрожаще растягивая слог «на». Даже в темноте в его глазах всё ещё был тот самый неживой стеклянный блеск. Выглядело это жалко. Так жалко, что невольно в глотке завязался узел, — Ты постоянно… Говоришь такие вещи, которые идут вразрез с твоими действиями. Будь ты таким, каким себя описываешь — никогда бы не встал на нашу сторону, — Сенку не по привычке, а больше из-за неуверенности почесал мизинцем ухо, строя свою привычную физиономию. Но Ген на него не смотрел, отдаваясь пению. Позже, он начал сам себе дирижировать. Ну как дирижировать… Музыкальным образованием он не обладал и об основах ритмики и движения по четвертям, наверное, слыхать не слышал, поэтому просто водил руками в воздухе. То влево, то вправо. То взметнутся вверх, то падут отчаянно вниз. То перечёркивающее движение, то плавные волны. Голос становился всё громче и твёрже, как и сам Ген. Он начал выпрямляться, сильнее разводить лопатки, и стучать носком своей обуви по листьям, издавающим звук прямо под ритм. И вот настала кульминация. Стало жарко, это пение душило, вызывая в голове непонятное тревожное чувство. Сенку хотелось вскочить и закрыть менталисту рот ладонями, чтобы остановить своё постепенное безумие, но он не мог — он мог лишь глядеть на постепенно раскрывающиеся в звучных гласных кукольные губы и выступающие из-под них жемчужные зубы. Колыбельная превратилась во что-то настолько страстное и глубоко мрачное, что она больше и колыбельной-то не являлась. Румяные губы ярко контрастировали с абсолютно бледными щеками, привлекая к себе всё больше и больше внимания. Сначала растянулись, потом сложились в окружность и вытянулись, а после просто поджались. Последние нотки растаяли где-то на подкорках подсознания. — Он лежал мёртвый на моих руках. И другого тоже пристрелили. Всё было в крови. Невольно задумываюсь о том, что лучше бы я был сильным физически, а не старался преуспеть в психологии. Быть может, тогда бы меня убили первее, — он смял всю колоду в левой руке и поник головою. Жидкие волосы длинной чёлки падали на расписанную рубаху верхней карты, старательно примагничиваясь к ней, — Они думают, что пережили ранения при помощи окаменения. Но их сердца уже были остановлены. Я слышал. Нет пульса. Полная тишина. Одна только кровь. Кровь повсюду, дорогой Сенку. Много крови. Я испачкал в ней руки тогда. Это была кровь дорогого Тайджу. Он был мёртв, — голос звучал твёрдо, хрипло, собранно, — Может, ты тоже уже мёртв? Да? — и он поднял свои глаза. Свои жуткие глаза. Тёмные, но в то же время светящиеся. С мелькающим в далёкой бездне вопросом, — Я бы не выдержал, если бы увидел тебя мёртвым, дорогой Сенку, — глаза выглядели как вставленные между век линзы очков. Округлившиеся, распахнутые до невозможности. Он смотрел своим самым отчаянным взглядом. Своим самым прощупывающим и напуганным взглядом. Ресницы были подняты так высоко, что загибались, опираясь на лобовую кость, выпирающую в районе бровей. А потом упали. Менталист вернул прежнее лицо и начал вновь тасовать карты с привычной улыбкой, но глаза выдавали его бесов, глаза напрямую показывали всё то, что он ощущал. Алая буря превратилась в кроваво-смердящее пепелище, во что-то загнившее и чёрное. Сенку чувствовал слишком много и сразу. Отвращение, жалость, понимание, страх и эту вечную тревогу. Ген вызывал тревогу. Такое сотрясение внутренностей, что хотелось выблевать пищевод. Смотреть больно, но в то же время хочется. Хочется потянуться вперёд к этой ничтожности и пригреть её у ладоней. Что? Откуда… Такие мысли? Сенку нахмурился. Его всё ещё воротило. Тонкие шрамики от каменной эрозии, тянущиеся по векам и лбу сжались, сконфузились вместе с чуть пожелтевшей кожей. Это были отвратительные мысли. Забыть-забыть-забыть. Да что с ним творится? Что происходит с головой? Что с ней творит Асагири Ген? Чёртов Асагири Ген. Ген, ты и Ангел Божий и дьявол из самых недр Ада одновременно. — Выбери любую карту, — ты предлагаешь сыграть в игру? Сыграть с самим дьяволом, — Только мне не показывай, — перед глазами развернулась колода из пятидесяти четырёх карт. На всех красовался узор, чем-то смахивающих на крестовую символику с шипами. Сенку молчаливо протянул руку вперёд, проводя указательным и средним пальцами по всем картам и вытягивая одну из середины. Девятка пик. И что же ты сделаешь дальше, дьявол? — Запомнил? — Сенку послушно кивнул, ухмыляясь. Он может разгадать любой из фокусов, что покажет ему Асагири Ген. Абсолютно любой, ведь все они до того элементарны, что даже детсадовец поймёт, если задумается, — Положи обратно, — и Сенку положил. Менталист снова начал перетасовывать карты и через полминуты остановился. На середине дела лицо Гена перевесил острый оскал. Он кратко бросил: — Плохую карту вытянул, — короткие тёмные брови поднялись, складывая бархатистый лоб в несколько раз. Ген шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. От него веяло пламенем. Чем-то необъяснимо неприятным. Когда он нагнулся, повиснув рядом, стало невыносимо. Звук карт разрывал барабанные перепонки. Глаза начали слезиться. Сам Ген был смертельно холоден, но вызывал огромный жар в голове. Шуршание превращалось в скрип, кажется, начинали скрипеть чьи-то зубы? Чьи? Сенку не знал. Он мог лишь смотреть в лицо Гену. Только в лицо этого человека, сводившего с ума каждым своим кротким взглядом. Ловкие руки схлопнули карты в ровную стопочку, — Вытягивай по порядку, — Сенку схватился за первую карту и поднял её, — Туз червей, — он. Сенку вытянул следующую, — Дама треф, — она, своей персоной, — И последняя, твоя девятка пик, — именно она. Всё было ровно так, как продиктовал Ген. Всё было так… Сенку не успел ничего сказать. Ген стремительно приблизился, впиваясь своими губами в чужие. Словно иглы пронзили нежную кожу при этом соприкосновении. Словно яд протёк от быстрого движения вниз по подбородку, разъедая на пути эпидермис. Словно кто-то резал острым лезвием, бил губы Сенку со всей силы своими кулаками. Больно, сухо, так безжизненно, будто тебя целует труп. Будто человек совсем не живой пытается украсть твоё приятное тепло. Так больно. Больно, отвратительно и тошно. Сенку не ощущал такого никогда. Даже тогда, когда его поцеловала Кохаку. Он замялся, пока Ген напористо натирал его губы своими, не давая и выдоха сделать. Менталист всё ещё был кукольным, всё ещё был таким ненастоящим и пластиковым, каким только мог быть. Зачем? Зачем ты это делаешь, Асагири Ген? Сенку не сможет дать тебе того тепла, которое ты так жадно пытаешься забрать из его уст. Зачем, Асагири Ген, ты пытаешься пропустить пальцы сквозь рёбра, выдирая межрёберные мышцы? Зачем ты тянешься за этим сердцем, мучая его? Почему именно Сенку? Почему своей целью ты выбрал именно его? Скажи же, Асагири Ген, почему ты сейчас держишься за его плечи как за опору? Ни капли тепла. Одна лишь трупная поступь на коже. Поцелуй окончился тихо, не так разяще, как начался, и руки быстро отстали. Сенку закашлялся, словно подхватил чахотку. Казалось, что изо рта пойдёт жёлтая слизь, смешанная с бурой кровью, но оттуда готова была стечь только слюна. Больно. А глаза напротив всё ещё горели тьмою.