Моя остановка

Они дали друг другу клятву. Женившись уже тысячу раз понарошку и до сих пор ни разу по-настоящему, момент был упущен. Их пути разошлись, а всё что заставляло молчать – омытые однажды руки. Омытые чужой кровью. В шестнадцать лет его отчисляют из института. Даже для терпимого к Тёмным искусствам руководства Дурмстранга его нападения на других учеников, едва не повлекшие человеческие жертвы, были чем-то из ряда вон выходящим. Грин-де-Вальд уже тогда был способен и готов к насилию, что, видимо, вовремя заметили преподаватели. Тогда Грин-де-Вальд уезжает из страны и проводит несколько месяцев за границей. Эти самые летние месяцы 1899 года Геллерт проводит в Англии у своей двоюродной бабушки, известного историка Батильды Бэгшот. Стоит сказать, что его визит вряд ли был вызван семейными чувствами. Дело в том, что Батильда проживала в Годриковой впадине, в той самой деревне, где жил и был похоронен Игнотус Певерелл — один из тех самых братьев, которые получили дары от Смерти. Батильда была единственной из жителей Годриковой лощины, с кем Дамблдоры, и в частности Кендра, соглашались поддерживать хоть какие-то отношения. Она уже давно восхищалась работами юного Альбуса Дамблдора, старшего сына Кендры, в различных областях магии. Батильда сама и познакомила Геллерта с Альбусом, которому, как она считала, сильно не хватало общения со сверстниками. Найдя общий язык, они быстро сблизились. Оба были талантливыми и честолюбивыми молодыми людьми. Мисс Бэгшот восхищалась, как они могли проводить в беседе целый день, и даже по ночам обменивались совами. Они сошлись на почве всё тех же Даров Смерти, которые оба стремились найти. Грин-де-Вальд «заразил» Дамблдора идеей найти все три Дара Смерти и с их помощью завладеть миром. Вот только спустя время, Альбус понял, что в попытках обрести весь мир, не заметил, как уже обрёл его. И даже намного больше. Наверное юному волшебнику и не нужен был весь мир, не нужна была слава и восхищение тысяч людей. Их мнения разошлись. Гриндевальду нужен был весь мир, а для Альбуса всем миром был сам Гриндевальд. Но всё закончилось. Мучительно, но быстро. Как пластырь, оторванный с открытой раны, Дамблдор оторвал от себя Его. Пытаясь вымолить прощения у Аберфорта и покойной сестры, он понял каким чудовищем стал человек, которого сам же и выбрал, хотя весь путь выбора был покрыт туманом, какой напускает только само сознание людей, если они влюблены. – «Послушайте меня, неодобрение трусов - хвала храбрым. Ваше имя будет написано во славе, когда волшебники будут править миром.» – сошедший с ума Гриндевальд продолжал своё контрнаступление, именно об этом кричали все его сторонники на каждом шагу, и только глухой мог этого не услышать. Все идеологические направления сворачивали на тропу убийств и безнаказанных преступлений, а всё, что было святым, пало, как пал спустя годы смысл Его жизни, ведь однажды должно было наступить утро, когда он поймет, что выбрал не тот путь. Он никогда не любил, в отличие от Альбуса. Он искал выгоду, любил себя, любил, когда его любят, когда его боготворят – можете назвать как хотите, но чувств юного Дамблдора он не разделил. Осознание ошибки пришло с годами, но именно тогда, когда это было нужно он не любил. Два самых сильных мага тех времён, да они могли поставить на колени весь мир, чего, впрочем и добивался Геллерт. Единомышленник, единственный, кто был готов убивать ради любимого человека, единственный, кто готов был возвести стены из тонн трупов, что имели неосторожность сделать что-то не так, как хотелось бы Ему. Этот единственный исчез. Просто испарился со всех газет, новостей, уволился с работы и покинул страну, будто одновременно с этим покинув земной мир. Ни среди магглов, ни среди магических существ, ни среди бушующей стихии. И тогда Он понял, что его крылья исчезли в это же мгновение. Исчезли крылья Империи. 1945 год. Многие и по сей день считают, что в истории не было дуэли волшебников, способной сравниться с той, что состоялась в том году между Дамблдором и Гриндевальдом. Те, кто был ее свидетелями, описывают ужас и благоговение, которые они испытывали, наблюдая за битвой этих несравненных чародеев. Но, лишь два этих человека могли знать истину, и только если бы кто-то из толпы, выпил оборотное и хоть на секунду стал или одним, или другим, всё сразу стало бы на свои места. Много ли труда нужно было бы двум сильнейшим магам, чтобы изобразить красивое сражение, нескончаемый поток заклинаний и контрзаклинаний – чтоб всё было как в кино? Проклятия пролетали с такой скоростью и страстью, что казалось - кому-то здесь не сносить головы. Но, глядя на их лица вблизи, никто из толпы не увидел бы ярости – два человека смотрели друг на друга с тёплой грустью, осознавая что это последняя их минута, последнее существование Их. Каждый позволил противнику довести свой прием почти до конца, каждый хотел скорее подыграть, чем воспользоваться промашкой другого, благородно дарил противнику красивый ход. Благородно и благодарно. Конец марта 1988 год. Скрип прутьев камеры разбудил старика мирно сопящего в своём заключении. С попыток сбежать прошло чуть более тридцати лет, хотя полноценными попытками это было трудно назвать. Нурменгард, дом для всех негодных, для всех врагов – стал домом для самого Гриндевальда, убив всё что было светлым ранее, но зарождая новые стремления. Вся его жизнь сейчас не была увита тёмной магией, метками, треугольниками и окружностями, Дарами. Всё что сейчас было с ним это антимагические наручники, выполненные в виде браслетов, усыпанных золотом дураков – камнями пирита. Отец Империи выстроил дом для неугодных, для предателей и убогих, несогласных и непокорных, для врагов, но оказался в нём сам. Отец закрыл себя в Отчем доме, став единственным врагом себе же. Шелест ткани по заляпанному сыростью полу отозвался липким холодом по спине. Отозвался бы, если бы спустя столько лет Геллерт мог чувствовать хоть что то, кроме всепоглощающей ненависти. Чьи-то руки с длинными ногтями провели кончиками пальцев по ржавому замку темницы, заставив старика нервно втянуть носом, но никак не отреагировать. Когда Том вошёл Он даже не обернулся. Его взгляд был направлен в пустоту, подвешенную за ноги под потолок. Шипение мерзкого змеёныша, которого приволок с собой этот ребёнок, в теле не менее мерзкого «самого сильного обладателя магии». Глупый мальчишка, явившийся на порог к мертвецу, такой же мёртвый внутри, хотя младше на пол века. Том будет пытать, пытаясь вытянуть то, что ему нужно. Не побрезгует сотней круциатусов, даже когда от бесчувственного тела останется одно название, а после того как поймет что пытать больше некого оставит Нагайне всё что уцелело и не лишилось мяса. Он соврал мальчику. Он хамил мальчику. Он унизил мальчика. Он был готов заплатить цену за то, чего лишился в юности, за то, что не оценил по достоинствам вовремя. Он выбрал покой, оставляя на Земле всё, что ему дорого. Альбус, которого он полюбил совсем недавно, которого он видел последний раз в своём сне около двадцати лет назад, потому что сны ему не снились уже давно, напоминая о себе лишь отблеском всепоглощающих камней на запястьях – Альбус, который был готов мир уронить к Его ногам и самому упасть на колени, был единственным, чего возжелал одураченный судьбой и самим собой пленник своих убеждений. Единственное заветное желание, всё, что можно было бы достичь с помощью всего одной безделушки.. Только бы раздобыть маховик времени и вернуться туда, откуда всё началось, только бы изменить ход истории... Но одно было точнее Швейцарских часов, да и всех часов на планете – опоздав на Хогвартс экспресс ты останешься один на платформе, пока за тобой кто-нибудь не вернётся. Вот так и сидел Он на автобусной остановке, между мирами, созерцая всё что было с ним на протяжении всех его лет. Философия жизни достигла уровня гормона и растворилась в теле, оставляя после себя тяжесть последнего воплощения и желание принять душ, но к сожалению для этого не было материи, ведь она была на стадии переваривания в чужом желудке. Мыслительные процессы отдавали странным стуком где-то в районе груди, и даже, если бы только Он был жив и не сидел сейчас между мирами, можно было бы подумать что у Него есть сердце, да ещё и живое, но впредь это было лишено любого здравого смысла. Хотя по сути своей то, что спустя чуть меньше века он понял что любил того, кого однажды отверг, – тоже лишено смысла и не только здравого. Все вопросы остались неозвученными, запекшись на корке подсознания, чтобы задать их, когда Его глаза смогут видеть живое снова. Язык, прилипший к нёбу рисовал звуки птиц, воскрешая в памяти любимые звуки Альбуса. Всё что сможет завещать этому миру Он – ненависть, в худшем из своих проявлений. – Вернись ко мне. Я буду ждать тебя тут. Ты говорил что каждый человек имеет право на исправление, даже самый ничтожный. Ты поработишь меня этим правом, если я скажу, что перед смертью я видел твои глаза? Ведь на моей руке запеклась твоя кровь.