Фантазия оказалась слишком реальной

      У Кастиэля начало складываться впечатление, что Дин не собирается сдаваться. Он снова жаловался на то, что не знает, что было на самом деле, прокручивая каждое крошечное взаимодействие с посетителями закусочной, которую они только что покинули. Кастиэль кивнул; он только наполовину слушал Дина — как ангел, он был способен воспринимать то, что Дин говорил, и не сосредотачиваться на этом — тысячи людей, молившихся ему одновременно, позаботились об этом. Однако его раздражение нарастало, когда он смотрел на губы Дина и вспоминал все те разы, что он смотрел на них раньше. Глядел и не понимал, почему ему нужно сдерживать себя.       Непрошенная мысль пришла ему в голову, ангелы выше человеческих эмоций и привязанностей; то, что он чувствовал, очевидно, было просто инстинктом, оставшимся от его сосуда — он не хотел поцеловать Дина. Не хотел. Какими бы пухлыми и соблазнительными ни были эти губы. Он не хотел поцеловать Дина. Он понял, что Дин замолчал, и просто в тишине смотрел, как его язык скользит по губам, что, к слову, происходило странно часто, когда Дин смотрел на него — он считал — девять тысяч триста шестьдесят семь, и почти каждый раз, когда Дин облизывался, он говорил с ним или о нём. Кас вновь подумал о том, как бы сократить расстояние между ними. Провести языком по этим губам.. Он не потакал собственным импульсам, и его внутренняя борьба была незаметна снаружи. Так было всегда. Всё одно и то же длится годами.       "Это неправильно! Как мне узнать, какие мысли являются моими, а какие просто подброшены?"       Дин снова начал свою тираду. Он взмахивал своими грубыми, покрытыми мозолями от оружия руками, а веснушчатый лоб морщинился в раздражении. Кастиэль мог видеть страх в его глазах даже несмотря на то, что тот был хорошо спрятан за гневом.       Касу внезапно пришло в голову, что каждый раз, когда он останавливался, он думал об одном и том же, он глядел в зелёные глаза и задавался вопросом, как бы эти глаза расширялись от шока, а затем закрывались, когда он поцелует эти мягкие губы. Ангелы выше человеческих эмоций и привязанностей. Так что то, о чём он думает, что он чувствует — нереально, это просто инстинкт, оставшийся от его сосуда; он не хотел погладить лицо Дина и провести большим пальцем по его великолепной пухлой губе, прежде чем притянуть его к себе, нежно поглаживая рукой его волосы. Но... Что, если это не так? Что, если он проверит свою теорию? Он сделал шаг ближе к тому, что Дин называл личным пространством. Дин не отодвинулся. Он никогда не отодвигался от Каса, несмотря на его многочисленные громкие протесты по этому поводу. Зрачки Дина расширились, дыхание участилось. Кастиэль снова незаметно придвинулся ближе. Возникла ещё одна мысль, новая. Что, если Дину будет противно? Он назвал тебя братом, он сказал тебе уйти. Будет лучше вести себя как раньше, чем разрушить всё по бессмысленной человеческой прихоти, оставшейся в его сосуде. — Эйлин сказала, что это было неправильно, но она просто не могла остановиться, когда Чак начал контролировать её, как марионетку, — наконец сказал Кастиэль, присоединившись к одностороннему разговору. — Это было типа как когда Наоми промывала тебе мозги? Ты знал, что это происходит? — спросил Дин, которого, по-видимому, не смутило предыдущее молчание и пристальный взгляд Кастиэля.       Он часто замечал его необычное поведение, но никогда не был против его странностей. Бальтазар как-то сказал что-то странное толпе громко протестующих дам, и, когда он рассказал это Кастиэлю, тот не был уверен, при чём тут суфражистки, а Бальтазар перевёл тему и начал жаловаться на его одежду, поэтому он решил не спрашивать. — Иногда... Иногда это проходило более незаметно. Только через время я осознавал, что мои мысли и действия на самом деле были не моими... это было просто интуитивно, — нерешительно ответил Кастиэль, и что-то вспыхнуло внутри него, что-то, что он не мог до конца понять.       Дин снова пялился на губы Каса, пока тот говорил; показался розовый язык, он облизнулся. Девять тысяч триста шестьдесят восемь. Кастиэлю было интересно, какие на вкус губы Дина. Как обычные молекулы, как, когда он целовал Мэг, или это что-то горячее и солёное, как апрель? Он уже не был человеком, так что, наверняка, это были обычные молекулы. Он почувствовал разочарование. Ангелы выше человеческих эмоций и привязанностей. То, что он, по его мнению, чувствовал, было нереальным, это был просто инстинкт, оставшийся от его сосуда. Кастиэль наклонил голову и прищурился, осознавая ещё кое-что. Бальтазар и Габриэль часто поддавались капризам своих сосудов, казалось бы, без последствий, даже Ханна стала вести себя немного странно, будучи прикованной к Земле.       Против его воли — Дину это было бы противно — эта мысль начала прокручиваться в его голове, как запись. Он затоптал это чувство, и непреодолимое чувства неправильности происходящего накрыло его волной, его тошнило от желания очистить свою голову от чужих ему мыслей. Ну, конечно.       Разглагольствования Дина вернули что-то на место в его сознании. Это был Дин. Это всегда был Дин. Это он заставлял Кастиэля нарушать правила. Это он освободил его от Наоми. Это он сломал его собственный разум. А он, в свою очередь, разрушил бы целую вселенную ради Дина. — Дин, я знаю, что реально.., — заявил Кас, подавшись вперёд и накрыв губы Дина своими. Голос в его голове, который точно был не его, выкрикивал предупреждения. Он возненавидит тебя… ты отвратителен… не человек… брат… просто отвр—       Ненужные мысли растаяли и сменились ощущением порхания чего-то в животе, а грудь, казалось, вот-вот взорвётся. Дин застыл, но Кастиэль даже не осознавал этого, пока не почувствовал, как тот внезапно пошевелился. Он на мгновение напрягся, ожидая, что его оттолкнут или того хуже, но затем расслабился, почувствовав, как Дин буквально тает на нём. Дин поцеловал его мягко, почти неуверенно, а его руки крепко обняли Кастиэля, как будто он ожидал, что его сейчас оторвут от парня. Это было всё, о чем Кастиэль мог мечтать, и всё же этого было недостаточно. Он никогда не насытится этим. Не насытится Дином.       Кас прервал поцелуй и прижался своим лбом к чужому, когда он выдохнул Дину в губы: — Дин, мы настоящие. Это по-настоящему.