Неидеальный день

По квартире разносился запах глазуньи, шкварчащей на сковородке, вперемешку с тихой мелодией какой-то песни, засевшей в голове Коджиро. Он улыбался, время от времени пытаясь отвлечься от неё, затихал, но через пару секунд, когда мысли снова уходили в готовку, начинал опять мычать, этим надоедая самому себе. Через пару таких попыток он сдался, приняв тот факт, что это утро было суждено провести за напеванием заставки какого-то сериала, какого – он вероятно не помнил сам. Да и думать об этом не особо хотелось в свой выходной. Сегодня он полностью свободен и может позволить потратить на рутину чуть больше времени, доводя всё до идеала и даже сопровождая это дело бессмысленными и надоедливыми мелодиями. У него впервые за долгое время появилась возможность позавтракать вместе с Каору, у которого сегодня так же выдался свободный от деловых встреч день. Прекрасная, на самом деле, новость, о которой он узнал вчера за ужином, с того момента сохраняя свой позитивный настрой. На сегодня они, конечно, запланировали совместный отдых, без суеты, но с вылазкой куда-то. Совместного времяпрепровождения дома и так хватало с головой, не хотелось забивать им такой замечательный день, а поскольку в первой половине дня они занимались тем, что хотел Нанджо, настроение поднималось ещё выше, и приятных мыслей в голове становилось ещё больше. Теперь какая-то песенка из сериала его уже не волновала совершенно. Вместо этого он задумался о том, где пропадает Сакураясики. Нет, точнее, понятное дело, что он в спальне, но вот в отличие от возлюбленного, тот имел потрясающие биологические часы и просыпал больше положенного только в совсем редких случаях, а после этого весь день мучился с плохим самочувствием и головной болью. Слушать чужие жалобы на протяжении нескольких часов точно не входило в планы на "идеальный день", так что, Нанджо всё сильнее хотел бросить готовку и сходить в соседнюю комнату, чтобы самолично разбудить Каору. Столкнуться с самого утра с гневом разбуженного Сакураясики определённо была меньшей из зол. Но делать этого не пришлось, ибо тот сам явился на кухню. Как и обычно, словно кот, он, как показалось, подкрался сзади и ткнулся носом в широкую спину Коджиро. «Ты станешь причиной моего инфаркта» – усмехаясь, говорил Нанджо, когда Каору в очередной раз так подбирался вне поле зрения и заковывал его в объятия. Он любил так делать, когда его возлюбленный был занят и не ожидал чужого визита. Он любил такие короткие перерывы от работы, когда они оба молчат, наслаждаясь возможностью стоять в тишине и просто радоваться тому, что они могут делать такое сейчас. А ещё, он любил Джо, который без футболки, но зато в фартуке готовил ему самые вкусные блюда. Нанджо улыбнулся и поприветствовал любимого спокойным, одновременно с этим тёплым «доброе утро». Каору не ответил, только промычал что-то уж слишком похожее на кошачье мявканье, давая ещё один повод сравнивать себя с котом. И Коджиро мог бы в очередной раз упомянуть об этом в слух, получив в ответ нечто язвительное и грубое. Каору умел хорошо подбирать слова, чтобы задеть человека, иногда даже казалось, что его мозг нацелен на это. Особенно, когда дело касалось Коджиро. Даже в сонном состоянии он был бы вполне способен выдать что-то "в своём стиле". Был бы, если бы Нанджо вновь сравнил его с милым пушистиком, но он не стал, когда почувствовал исходящий от Сакураясики жар. – Вишенка? – позвал он тут же, постепенно начиная осознавать происходящее. Каору никак не отозвался, что заставило Коджиро пытаться соображать быстрее, будто он был ограничен временем по истечению которого что-то обязательно произойдёт. Происходить ничего, конечно, не собиралось, но он всё равно поспешно выключил конфорку и убрал с себя обе ладони супруга, чтобы повернуться назад, так и не получив никакого сопротивления. Черри оставалось лишь недовольно посматривать на Нанджо, который сперва бесцеремонно прислонился к его лбу губами, а потом без какого-либо предупреждения поднял на руки, не обращая внимание на то, как жертва насильственной заботы недовольно болтает ногами и всеми силами старается словесно уговорить поставить себя на землю, мол «я не немощный». В ответ Коджиро улыбался. Тогда Каору казалось, что он делал это с издёвкой и подтекстом вроде «смотри, я куда сильнее тебя». Нанджо сам давал поводы приходить к таким заключениям. Пусть... Пусть Каору будет бороться за свою самодостаточность и жёстко отстаивать личные границы, раз за разом нарушаемые Нанджо. Он готов платить за это подзатыльниками и руганью возлюбленного. Понятное дело, он никогда не считал Каору слабым, поскольку слабым тот никогда не был. Возможно, морально Сакураясики был даже сильнее Коджиро, но именно он, как никто другой, мог знать, что Каору нуждался в заботе и возможности почувствовать себя любимым. Когда-нибудь он бы это понял сам и перестал так раздражённо отвечать на любую попытку Нанджо зайти дальше приготовления завтраков, но это будет точно не сегодня... *** – Тебе нужно поесть, – произнёс Коджиро, глядя в глаза Сакураясики с уже потерянной надеждой быть услышанным. Как бы он не старался звучать настойчиво, что-то внутри не давало ему говорить строго. Частично был виноват именно человек перед ним, что подкреплял свой вид беззащитного ребёнка соответствующим поведением. – Я сказал, что не хочу. Отстань, горилла, – демонстративно отвернулся тот, натягивая одеяло до подбородка, чтобы не чувствовать запах еды, которую ему так настойчиво старались впихнуть. На самом деле, он не был так против попробовать то, над чем возлюбленный столь усердно работал на протяжении утра, но это уже было делом принципа. Если Коджиро сильно хочет чего-то, то Каору обязан хотя бы немного сопротивляться. Нанджо тяжело вздохнул, кажется, прекрасно понимая, что эти уговоры происходили лишь из-за вредности Сакураясики, но злиться на него никак не выходило. Злиться на Каору вообще сложно, Коджиро даже когда намеренно пытался это сделать чувствовал себя сразу ужасно, будто делает что-то наравне с преступлением. Массивная рука накрыла ногу Сакураясики и слабо стиснула её сквозь ткань одеяла, дабы обратить на себя потерянное внимание. Способ оказался действенным, Каору и в правду повернулся назад, но всего на пару мгновений, чтобы увидеть ладонь сожителя, жалобное выражение его лица и снова отвернуться. «Ребёнок» – мысленно заключил Нанджо и перевёл взгляд на тумбу рядом с кроватью, где стояла злосчастная тарелка с глазуньей. – Я тебя с ложечки кормить буду, если ты не поешь сам, – резко выпалил Коджиро, бросая на эту фразу последнюю надежду накормить несчастного. – Что это за отдельный вид унижений... – буркнул Блоссом, сильнее зарываясь в одеяло. Ещё не до конца смирившись с провальностью своего плана, Нанджо резким движением убрал покрывало с тела мужчины, оголяя его тем самым до ключиц. Те, к его удивлению, оказались не скрытыми и сперва показалось, что полностью оголёнными. Только стянув ткань ещё немного ниже была замечена чрезмерно огромная для худого Каору футболка, на которую Коджиро не обратил внимания раньше. – Всё-всё! Прекрати, – тут же запротестовал лежащий, пытаясь вывернуться из одеяла целиком. – Ты в моей футболке?... Каору не ответил. Впрочем, ответа и не ожидалось. Всё и так было очевидно, просто почему-то Коджиро очень удивлял и одновременно с этим умилял тот факт, что пока он был на кухне и заканчивал приготовление завтрака, Каору залез в шкаф и забрал от туда вещь по праву принадлежащую возлюбленному. «И ладно» – подумал Нанджо с неуловимой радостью. Сакураясики его футболка шла в разы больше. Так ничего и не сказав, Каору забрал тарелку с тумбы и уткнулся в неё взглядом, чтобы не выдавать слишком заметное смущение. Вместо него он очень старался сохранить на лице негодование, но к собственному сожалению то испарилось после первого же кусочка попавшего в рот. На смену пришла улыбка и желание почувствовать вкус ещё раз, от наслаждения почти закрывая глаза, но конечно ничего не говоря в качестве оценки. Он работу Коджиро хвалил вообще редко, и тот уже привык. Ему это не было нужно. Хватало тех чувств, что Каору показывал неосознанно. Выходило это у него весьма особенно. Никто точно не смог бы так же великолепно выглядеть с жаром, небрежным пучком на голове, вечно съезжающими на нос очками и бледной кожей. А быть может, так казалось только тем, кто по настоящему любил его.