Закат

      Тарталья умиротворённо вздыхает и прижимается щекой к мягкой ткани пальто Чжун Ли, прикрывая глаза. На самом деле, он чувствует себя не так уж плохо, как кажется со стороны. Даже несколько глубоких ран никогда не помешают ему наслаждаться жизнью, тем более когда выпадает редкая возможность провести с бывшим Архонтом время в такой неформальной обстановке.       Вообще-то Чайльд должен бы делать более болезненный вид, иначе Чжун Ли может перестать давать ему всё, чего юноша захочет, а то и обидится за ложь, но ему сейчас не до этого. — Слышишь? — тихо спрашивает консультант после длительного молчания.       Тарталья согласно мычит, на самом деле, ничего не слыша. Только протяжные стоны китов раздаются откуда-то прямо с неба, но к ним Чайльд уже давно привык. — Мне кажется это красивым. — Чжун Ли вздыхает, боясь шевельнуться. — Конечно, это напоминает мне о былых трагедиях, разыгравшихся в Ли Юэ, но всё равно звучит величественно. Тебе так не кажется?       Тарталья пожимает плечами, не страшась быть признанным глупцом. Наверное, это глупо, но юноше даже отчего-то нравится, когда бывший Архонт смотрит на него особенным взглядом смирения с невежеством молодого поколения и пытается обучить хотя бы чему-то. Есть что-то определённо сладкое и очаровательное в том, что он так старается именно для Чайльда, даже если делает ровно так же для всех других.       Юноша уже давно смирился с тем, что для Архонтов нет особенных людей. Все они равны в своей глупости и неопытности по сравнению с древними Божествами, сколько ни старайся и ни стирай тело и душу в кровь. Настоящего признания не получает ни один смертный. Слишком уж это больно для Бога — привязываться к кому-то, чья жизнь может оборваться каждую секунду. — Не слышу ничего особенного. Ну, то есть, это красиво, конечно, нечего сказать, но… Музыка со смыслом мне больше нравится. Баллады там, поэмы. А это вообще и не люди исполняют.       Чжун Ли скашивает свои золотые глаза и задумчиво смотрит на собеседника. Наконец он издаёт приглушённое «хм» и распрямляет плечи, пытаясь размять шею. — Ты ведь тоже своего рода кит, — говорит он таким тоном, будто общается скорее сам с собой. — Если я не ошибаюсь, это твоё созвездие, верно? — Да. — Тарталья отмахивается от прилетевшей вместе с вечерним тёплым ветерком мошкары. — Ещё я немного его использую. Правда, Люмин не нравится, так что приходится держать это сокровище при себе. — Сокровище? — Что?       Чайльд поднимает голову с плеча бывшего Архонта, заглядывая ему в лицо. Он сказал что-то странное? Да, наверное выбор выражений в который раз его подводит. Что поделать, Тарталья итак не контролирует свой длинный язык, а когда выдаётся возможность поболтать с Чжун Ли, вообще не думает о речи. — Прости. Я ещё никогда не слышал, чтобы нечто нематериальное называли сокровищем. — Вообще-то этот кит может стать вполне материальным! — Тарталья фыркает и улыбается. — Если я захочу, конечно. Могу хоть сейчас отправить его в полёт на небо. Хотите, господин Чжун Ли?       Консультант качает головой. — Лучше оставить это до следующего раза. Ты ранен, и лучше не использовать Глаз Порчи.       Чайльд вздыхает, вновь устраиваясь виском на плече бывшего Архонта. Он смотрит вдаль, туда, где пропадает солнце и, наверное, тонет в розоватых облаках последний кусочек Тейвата. Интересно, каково жить там — за концом известной земли? Должно быть, очень страшно, решает Тарталья.       Почему-то ему хочется думать именно об этом неизведанном пласте, а не том, что здесь, в Ли Юэ тепло и приятно. Наверное, это место очень похоже на чувства Чайльда. Оно есть, оно должно быть, и все о нём знают, но никто не может сказать о нём ничего конкретного.       Он что-то чувствует к Чжун Ли, это точно. Он хочет, чтобы эта их связь никогда не прерывалась, чтобы они всегда могли так же, как сегодня, сидеть и смотреть на заходящее солнце, а бывший Архонт рассказывал какую-нибудь бессмысленную глупость. Чтобы каждое мгновение застывало точно тот самый янтарь, ловящий забредших животных и хиличурлов. И чтобы никому из них не приходилось задаваться вопросом, правильно ли находится в подобных отношениях.       Кто они, действительно? Тарталья слышал про некоторых мужчин, выбиравших для непотребств таких же, как они, но никогда и не думал, что может быть сходен с этими сумасшедшими. Он вообще не думал о любви. Его страстью всегда были битвы и азарт, а телячьи нежности можно было и отвергнуть. Не нужны они истинному воину!       Но сейчас… Нет, Чайльд не может ошибаться. Он не может хотеть того, чего никогда до этого не желал. Да будь Чжун Ли хоть тысячу раз прекрасным человеком, они слишком разные, чтобы Тарталья мог к нему испытывать что большее, чем дружескую симпатию.       Моракс всегда был оплотом стабильности, даже когда участвовал в кровопролитных войнах. Чайльд же всегда тянулся к хаосу, засасывающему его словно огромная трясина, имя которой — Бездна. Он купается в этой липкой слизи, погружаясь полностью, и несётся, летит на жуткой скорости вперёд, снося всякие преграды. Ему попросту нельзя останавливаться. — Я не слишком туго наложил повязки? — интересуется Чжун Ли, мягко забираясь ладонью в слипшиеся рыжие волосы.       Тарталья качает головой и фыркает. Он мог бы подшутить, что консультант снова становится слишком волнительным, но занят другими мыслями. — О чём ты думаешь? — негромко спрашивает Чжун Ли, пытаясь заглянуть в голубые глаза.       Чайльд улыбается, слишком печально, чтобы потом говорить, что всё в порядке, и чему-то кивает. Он знает, что они мёртвые, совершенно мёртвые и бесполезные. — Я… Наверное, все люди такие же, как это солнце, да? А Вы это кит, господин Чжун Ли, всех провожаете и поёте. Наверное, я кажусь Вам полнейшим зародышем.       Архонт пожимает плечами и хмурится, задумываясь. — Может быть, — наконец говорит он. — Твоё сравнение и верно. Солнце, стремительно пролетающее и заливающее мою жизнь ярким светом. Да, так бы я описал дорогих моему сердцу людей. Но всё надо отпускать. И смерти тоже.       Тарталья сжимает губы, опуская их уголки. — Я, наверное, сошёл бы с ума, если бы провожал столько смертей. Я даже из-за Синьоры, этой высокомерной лгуньи, всё же грустил. Вам было тяжело? — Да.       Чайльд умолкает, опуская голову. Он молчит долгое, долгое время, пока Чжун Ли перебирает его волосы, и даже немного любуется закатом. — А как Вы думаете, кто из нас умрёт первым, а? — Я не хотел бы гадать. — Ого, боитесь ошибиться? — Боюсь думать об этом. — Консультант напрягается, опуская обе руки себе на колени. — Я надеюсь, что первым уйду я, потому что… Я не хочу хоронить тебя, Чайльд. — Да ладно Вам, это будут шикарные поминки, — отшучивается юноша и тут же умолкает, стоит Чжун Ли кинуть на него укоризненный взгляд.       Мужчина качает головой. — Я всегда был проклятьем для тех, кем дорожил. Я не хочу, чтобы это повторялось. — Так я Вам дорог?       Консультант молчит. — Дороже всех на свете, Чайльд. Дороже всех на свете.