Мне снятся

Вслед за оглушительным свистом небо взрывается огнями, от которых рябит в глазах и рассеивается чернота за закрытыми веками. Толпа где-то далеко шумит и празднует, костюмы сливаются в яркое пятно, от обилия красок кружится голова и Баджи в какой-то момент едва не теряется, но его вовремя хватают за кисть и утаскивают подальше от скопления людей — куда-то, где не придётся смотреть под ноги, боясь на кого-то наступить, оглядываться, стараясь не задеть и дышать через раз, когда сдавливают со всех сторон телами. Среди высоких редких деревьев немного тише — только приглушённые крики и шёпотоки откуда-то из глубины, где попрятались дети и подростки. Баджи всего этого не слышит и фейерверков не видит — размытое пятно только из-под ресниц — напоминает себе что пришел, вообще-то, ради них, но тут же об этом забывает, подивившись вдохом, смахивая с зарумянившейся щеки прядь. Его колотит, руки не слушаются и подкашиваются ноги, и так невероятно хочется выругаться, чтобы разом выпустить весь пар. Кейске себе в этом не отказывает, шипит рассерженно между горячими касаниями, щёлкает клыками и кусается, не зная куда деться от бурлящего внутри чего-то и как успокоить бешено колотящееся за рёбрами сердце. «Блядское желание». Вот и всё. Связные мысли на этом заканчиваются. Они все рассеиваются под напором Казуторы, под его губами и руками, гладящими бёдра сквозь джинсы и щекочущами под рубашкой поясницу; они таят от жара поцелуев и стираются между телами в пыль. Небо окрашивается яркостью снова и взрыв отзывается звоном в ушах, потому что в этот же момент Казутора языком проникает в рот и стонет едва слышно, притираясь ближе, царапает лопатки и тянется к пряжке ремня прочертив по коже горящий будто след. Он хрипло выдыхает, целует уголки губ, щёки, подбородок, покусывает и едва не мурчит, прогибаясь под баджиновой рукой, вжавшейся в спину, глядит своими глазами-стекляшками из-под ресниц, гипнотизирует. А потом горячо касается, заставляя дрожать от того, как сжимают и гладят пальцы, как обхватывают их обоих, сводя с ума от близости и Кейске, сглатывая, тянется вниз, запрокидывает голову, открывая шею. Казутору роняет тяжёлую голову на плечо, но тут же поднимает, чтобы выдохнуть в губы: — Я люблю тебя, — и на этом моменте Кейске чувствует, что как человек он мог бы закончиться. Он подскакивает в кружащийся комнате, тяжело дыша, закатывает глаза и падает обратно на подушки, морщась от влажности в белье. Ну что за напасть. Щеки обдаёт жаром — сон был слишком реалистичным, повторял почти в точности события вечера недельной давности, когда Эмма уговорила Доракена посетить фестиваль, а за ним уже потащились и остальные. Баджи подумал тогда: «А почему, собственно, и нет». А потом оказался в небольшом лесу, подальше от толпы, откуда — Будет лучше всего видно фейерверки, давай-давай, — и где, как оказалось, либо малышня играет в прятки, либо обжимаются пары. Баджи не малышня, и пары у него нет, но в тот момент вдруг стало очень-очень жарко. А поцелуя не случилось. Потому что Казутора на самом деле хотел увидеть салют — запрокинул голову и сидел так всё время, пока небо снова не окрасилось в синий, чёрный почти и не замигали далёкие звёзды. И молчал. Долго молчал. И выглядел печальным и очень отстранённым. Баджи возвращался домой в смешанных чувствах. Он не верит во всякие древние легенды уже давно, с тех пор, как был совсем ребёнком, но во время фестиваля вслед за толпой накарябал на своём листке иероглифы, посмеиваясь с собственной дурости, стараясь не дать заглянуть кому бы то ни было. Потому что писал он о глупом, чего, как считал, своими силами уж точно не добьётся, потому что это не хорошие оценки, не поступление и не зоомагазин в каком-нибудь далёком будущем. Это Казутора — близкий и далёкий, выцарапавший себе свободу из отцовских рук и очень её ценящий. И непонятный иногда, с ветром в голове и спонтанными действиями и идеями. Вот уж кому точно связывать себя по рукам и ногам отношениями не хотелось бы. А даже если и хотелось — кто сказал, что с Баджи вообще? Пф. Размечтался. На часах десять, а это значит что в школу он опоздал. Безбожно проспал, урвав самые сладкие минуты. Он не жалеет. В ушах всё ещё свист фейерверков, когда хлопает подъездная дверь. В руках позвякивают ключи, дом пришлось закрыть, мать на работе, пашет почти без выходных — спала ли она вообще или в очередной раз в две смены? Нашёл, о чём думать. Конечно в две, ночью точно никого не было. Баджи погнали с очередной подработки, но он старается — и будет стараться ещё больше, как закончит злоебучую школу. Море шумит. Кейске поднимает голову, рассматривает издалека волны и пинает маленький камешек в песок. Вдоль берега он видит следы и идёт по ним — просто так, от скуки, у него весь день свободен, что хочет, то и делает, захочет, до вечера тут просидит. Или обойдет весь город (в поисках объявлений). Ветер здесь холодный. И день в целом, несмотря на особенно жаркое в этом году лето. Солнце закрывают облака и появляется чувство, что сейчас ливанёт дождь — небо какое-то серое. Баджи вдыхает поглубже чистый воздух и надеется на грозу. Хочется чего-то такого — побольше шума и ветра, и чтобы одежда и волосы липли к коже. Может, тогда между рёбер перестанет гореть почти больно. Со спины на него наваливаются всем весом и в нос ударяет сладковатый запах — знакомый очень — и Баджи несильно бьёт локтём в живот, а сгибаются от этого, как будто со всей силы заехал: — Ну вот опять, поздороваться не успел, а уже калечишь, — и обнимают за шею, притягивая ближе. У Баджи, кажется, голова кружится от близости — или это просто из-за смены положения? — а Казутора щебечет что-то мягким голосом почти на самое ухо, почти касаясь губами виска. Силы вывернуться находятся не сразу, только когда сердце перестает бухать громко, эхом разлетаясь в опустевшей голове. И мысли все разом растворились, оставив только глухой звон в ушах. Казутора сегодня активный какой-то — жестикулируют живо, крутит головой, поправляет постоянно футболку и волосы, и щеки у него красные. Он как заведённый вертится, оборачивается на Кейске каждые полсекунды и не знает, куда деть глаза. Нервничает, что-ли? Баджи немножко, ну не знает, как реагировать. Он такого Казутору видит нечасто, тот всегда говорит всё прямо, даже самые безумные мысли, даже если за такое кто-то, вероятнее всего, осудит. Он знает рассеянного Казутору, задумчивого, взбудораженого, переполненного эмоциями, а сейчас он кусает губы и мнётся. Боится. Чего, интересно. Казутора цепляет пальцами край баджиновой футболки и весь как-то сдувается, выдыхая тихо: — Обещай, что не въебёшь, — и не даёт спросить, за что же именно. Наклоняется ближе и смазанно целует в уголок губ. Кейске, на удивление, не успевает растеряться и прежде, чем Казутора отлетит предсказуемо подальше, опускает ладони на шею, дёргает неаккуратно назад, на себя. Он чувствует себя дураком, самым глупым человеком на планете, но только на секунду. А потом всё становится бессмысленным. И это самое лучшее чувство в мире. Боги, кажется в легенды поверить ему всё-таки придётся.