Навеки скреплённые замком рук

      По совсем недавно чистым улицам кружит ураган отчаянья. В нём мешаются вопли задетой взрывом матери, горький плач крохотного дитя и тихие всхлипы терпящего брата, вынужденного спасаться без любимой мамы, лишь с ребёнком, коему от роду нет и года.       Некогда яркие оживлённые улицы скрываются под серым дымом, валящейся с каждой тряской более ненадёжной стеной.       Только-только торопливо шедшая женщина лишь оглядывалась, а в мгновенье уже сломя голову убегает к любому замеченному укрытию.       Девочка, что совсем кроха, рвёт из последних силёнок подарок папы — медвежонка, застрявшего под обломком бетонной стены, и не знает своей скорой кончины под таким же смертельным ударом.       Узкая улица, кажется уже давно бывавшая красивой, засыпается разорванными выцветшими фонарями, уже только половины вывесок заваливают вход в небольшие ресторанчики, дочиста обнесённые любым, кто хочет жить.       В небе проносятся молниеносные самолёты с акульей мордой, чтобы один из них сиюсекундно полетел вниз, оставляя тёмный дым за собой и резвый огонь от соприкосновения с шатким строением. Точно такие же преодолевают застланное облаками небо, однако не над умирающем городом, а над полем битвы, на коем солдаты до последней капли крови борются за живые лики родных.       Огромное поле то и дело вырывает ямы минами и сброшенными бомбами. Грязь, взлетевшая на воздух, засыпает окопы, где солдаты дрожащими немощными руками поднимают непосильно тяжёлые автоматы. Кто-то, неспособный поднятся из-под слоя родной земли, так и оказывается захороненным заживо.       Ни секунды отдыха, беспрерывные рывки на врага, ни с той, ни с другой стороны не оканчивающиеся успешно.       Сумасшедшие крики, оглушительные вопли, мольбы о скорейшем мире, режущий уши свист, затем целые землетрясения, содрогающие истерзанные тела, сливаются в какофонию невыносимой боли. Каждый солдат ощущает на себе стократное страдание всей армии, каждый надеется, что если вернётся, то к живой, любящей, вновь радующейся семье. Как жаль, что их надежды не будут услышаны, что дома падут прахом, хороня под собой родных.       Среди отчаяния людей, ставших оружием в руках государств, среди морей крови в одиноком окопе два рядовых, что единственные улыбаются так нежно, будто просыпаются вместе в шёлковой постели под лучами мягкого восходящего солнца, а не под хмурым небом, с которого мгновенно ринулся дождь, будто желая пробить сожжённую, ободранную кожу страдальцев. —Я так жалею..что не смогу..говорить тебе..о своей любви..каждый день.. — хрипит, но проговаривает чётко, осторожно убирая окровавленные локоны с изодранных и измятых осколками щёк. С некогда очаровывающих красотой синевы глаз стекают алые ручейки, сливаясь в едино на месиве из грязи и досок под ними. —Я люблю тебя..всегда..даже в другой жизни буду..кх.. —Не нап-прягайся..я зн-наю..всё..всё.. — болезненно натягивает уголки собственных губ, лишь бы одарить этим подобием улыбки того, кто её поистине ценит.       Два 18-летних юношей, избитых несправедливой судьбой, лежат в сыром окопе, не чувствуя ни капель дождя, ни падающих крошек грязи, ни собственной крови, что залила остатки формы и уже давно въелась в сухую, мозолистую кожу. —Сайгику... — влюблённо выдыхает последний раз и касается бескровными шершавыми губами лба. —Я..я всегда рядом.. Тэтте..— когда-то нежные, ухоженные ладони обхватывают единственную оставшуюся почти охолодевшую руку любимого.       Среди непроглядной мглы туч выглядывает луч, коий ищет их, двух ещё совсем детей, и освещает навеки «спящих» влюблённых.