фантомный

Алиса на языке перекатывает приевшийся вкус вишнёвых «Chapman» и пристально, почти что порнушно наблюдает за Кисловым. Ваня, мальчик на раз, совсем не пара для такой, как Добровольская. Алиса — птица высокого полета и вовсе не выглядит как девчонка для потрахушек, которых предпочитает Кислов. Ей бы того, кто пылинки с неё сдувать будет, и не решаться лишний раз притронуться к ней, боясь запачкать её «крылья». Но Добровольская смотрит как Ваня косяк скручивает, будто в этом мире ничего красивее не видела. Кислов усмехается, оголяя белоснежные зубы, и врывается в рот и̶ ̶с̶е̶р̶д̶ц̶е̶ Алисы терпким вкусом дешёвой анаши, перебивая её сладкий вишневый.

***

Алиса всю жизнь в золотой клетке просидела, терзая себя поисками ключа от неё. А мальчику для поцелуев Ване Кислову это не составило труда. Он позолоченные дверцы легко открыл, а Добровольская выпорхнула оттуда, будто и не мучилась никогда. У неё сердце быстрее бьётся, когда в окне замечает знакомый потёртый скутер. Отец проклинает и Кислова, и наивное сердце своей дочери за то, что не в того оно влюбилось. Но когда глаза её, горящие от любви к нему, видит, все же от двери отходит, отпуская её. Добровольская выбегает из подъезда в его объятия, что отдают по всему телу электрическим током, и Алисе кажется, что в сплетениях её вен вот-вот расцветут цветы. Она целует его сильно-сильно чувствуя губами, как парень расплывается в улыбке. Кислов готов Алису всю обцеловать прямо здесь и сейчас, но его останавливает суровый силуэт в её окне. — Запрыгивай. Добровольская садится сзади, прижимаясь сильнее к парню. Они от дома её отъезжают и, кажется, синхронно, расслаблено выдыхают. Алиса его ещё крепче обнимает и руками отчётливо чувствует что-то в кармане его огромной куртки. — Вань, ты ничего не употребляешь? — резко и совсем нагло спрашивает Алиса, пытаясь перебить ветер, который как хлыст бьёт её по лицу. — Алис, ты чего? — удивляется Кислов, стараясь в голосе противную дрожь унять. — Нет, ничего не употребляю. Совсем. Она слышит в его голосе враньё. Она знает, что он врёт. Она чувствует этот блядский зип пакет в его кармане. Но сердце так тяжело несётся, угрожая разнести ребра в крошево, что Добровольская лишь сильнее обнимает его, надеясь, что все это её выдуманная в голове ерунда. — Я тебя люблю, — шепчет она тихо-тихо и слова её уносит холодный ветер. Он — её первая любовь. Она — его последняя.

***

Кислову тошно. Тошно, когда ему надоедают разноцветные таблетки и его несёт прямиком в пропасть. Тошно, когда он потуже жгут затягивает у себя на бледной руке, вспоминая её. Тошно, когда ему денег на дозу не хватает, он дрожащими пальцами набирает её номер. Тошно. Тошно. Тошно. — Алис, ты можешь мне помочь? — Ваня пытается говорить расслабленно, несмотря на то, что его пробивает озноб. — Мне деньги нужны. Срочно. Добровольская слыша родной голос вскакивает с кровати, теребя низ своей и так помятой футболки. — Куда ты, блять, пропал? Я волновалась, — судорожно тараторит Алиса. — У тебя все в порядке? Зачем тебе деньги? — Алиса, пожалуйста, это срочно, — почти шипя отвечает Кислов. — Это...это сюрприз. Сюрприз. Добровольская молчит пару секунд, а потом все так же судорожно отвечает: — Я отправлю тебе на карту, — ком в горле сдавливает гортань, и Алисе тяжело дышать. Она чувствует, что что-то не так. — Вань, когда мы встретимся? Я скучаю. — Я тебе перезвоню. Обязательно перезвоню,— Кислов закрывает глаза, цепляясь пальцами за гладкий линолеум. — Алис, я тебя люблю. Очень сильно люблю. Слышишь? Он так и не перезвонил.

***

Её мутит от запаха сырой земли, и тысячи гравированных лиц на надгробных плитах. Хочется проблеваться, да так, чтобы ничтожное сердце выплюнуть, которое кровоточит с каждым разом все сильнее и сильнее. Ей мама в детстве говорила, что первая любовь — это когда в дрожащих от любви руках готова держать целый мир. Мама совсем забыла рассказать маленькой Алисе, что её первую любовь могут крышкой гроба закрыть и гвоздями забить, объявляя об окончании поганой дефектной жизни. Так случается. У него передоз. Вани больше нет. Оказывается, он давно уже на игле сидел. Слова въедаются в память, каждое слово каллиграфично выжигая в черепной коробке. Алиса себя не жалеет. Винит. Винит, что не успела. Что не смогла вытянуть из этого дерьма. Образ кареглазого мальчишки болезненно отдает в груди, сдавливая сердце, что от фантомных ран выжженных его взглядом, страдает. Её перманентное «люблю» болезненно вырывается из уст даже тогда, когда его имя украшает надгробную плиту. Она на дрожащих коленках сидит возле его могилы, и плачет надрывно. В нос бьёт мерзкий запах смерти, но перебить запах его одеколона не может. Не хочет. Её мальчик затерялся где-то в молчаливой темноте бесконечных дней. Так должно было случиться. Так было нужно.