Closer

Весьма неожиданно для молодой фон Майдель-Мейель Эраст Фандорин принимает её приглашение, и даже пьёт с ней абсент — удивительная близость с человеком, который подал пистолет, чтобы ты застрелился. — Вы же слышали, что пистолет не заряжен, верно? — молодой сыщик смеётся, рассматривая Юдифь через стопку с напитком. — Потому и шепнули, что удача всё равно со мной? — Конечно, — кивает она, улыбаясь. — Даже если не слышала бы — была уверена в этом. Ипполит не из тех, кто поощряет бессмысленные смерти. — Вы хорошо его знаете? — интересуется Фандорин. — Не уверена, — пожимает плечами Мейель. — Мой отец служил с ним вместе, пристрастился к картам. Когда приключилась одна семейная история — не спрашивайте, это не мои тайны, я не могу ими распоряжаться — папа́ признал меня и попытался вывести в общество, но начал почему-то с покера. Одно я вам могу сказать точно: Зуров, он своего рода анекдотический поручик Ржевский — местами прост, как гривенник. Я бы сказала, вряд ли он имеет какое-либо отношение к смертям Кокорина и Ахтырцева. Эраст слушает внимательно, кивая не то высказанным хозяйкой дома умозаключениям, не то собственным мыслям. — Выходит, сегодняшний вечер — зря? — хмурится сыщик. — Что вы, выиграть тысячу рублей не удавалось даже мне — а вы не видели, какая у меня лёгкая рука! — хохочет Юдифь. — Вы приобрели полезное знакомство. — И едва не помер! — в тон ей отзывается Фандорин. — И если бы не ваш поцелуй на удачу — считай, не знав ничего подобного! Глаза в глаза: яркой синевой южного моря плещет в остзейское серое небо. Юдифь с какой-то томной усталостью прикрывает веки, взглянув из-под ресниц бесстыдно, жарко и голодно: — В самом деле? Так и умерли бы — нецелованным? Фандорин смущается, зардевшись, будто девица. Фон Майдель-Мейель чувствует какую-то неясную иронию, почти параллель: на вечеринке Амалии он был в платье, а она облачилась в мужское; сейчас Юдифь вновь оказалась в мужской роли, поддразнивая святую невинность. Сама Мейель никогда не была столь наивна и безгреховна, по крайней мере, не имела возможности это проверить — в возрасте, когда она повстречала Ивана Францевича Бриллинга, Юдифь уже окончила медицинский университет: сложно зардеться от вопросов про поцелуи, когда посвящена в тайну зарождения новой жизни. — А что же, вы хотели бы это исправить? — неожиданно посмеивается юноша, вскидывая голову. Он подставляет внимательному, изучающему, стеклянно застывшему именно на его шее взгляду горло, сглатывает, отчего адамово яблоко дёргается. В голове у фон Майдель-Мейель уже шумит блаженная пустота опьянения: колкого веселья шампанского, гусарской удали водки, мистической туманности абсента. Она любит эти карточные вечера не за легковесные прикосновения удачи; даже не за возможность напиться в развесёлой компании, нет — она любит то, как разворачивается тугая пружина событий, стоит фон Майдель-Мейель выпить, отпустить бесконечный контроль. Смысл вопроса ускользает от неё; огоньки света расплываются пятнами в заслезившихся глазах, когда Юдифь отводит взгляд от молодого сыщика. — Исправить? — переспрашивает она чуть рассеянно и кивает с улыбкой, осознав слова Эраста, — отчего бы не исправить, коль вы мне нравитесь… Фон Майдель-Мейель, верно, и языку, и мыслям своим сегодня не хозяйка — да и ногам, сделавшим шаг навстречу Фандорину, и рукам, несдержанно коснувшимся его одежды: поправившим отвороты белого пиджака, смахнувшим невидимые пылинки, поднявшимся к плечам, да так и замершим там. Её разум остаётся лишь безучастным зрителем, даже когда Эраст, чуть наклонив голову в сторону, как мальчишка, увидевший что-то любопытное, сокращает расстояние между их губами. Его язык скользит внутрь так ладно и ловко, что где-то на задворках сознания мелькает мысль, не солгал ли Фандорин насчёт неумения целоваться. Жар чужих рук опалял запястья, поднимался к предплечьям, сквозь плечи доходил до ключиц, тянулся к сердцу — и оттуда тек по венам, заставляя банальных бабочек в животе щекотать брюшину своими крылышками. Огонь желания стискивал горло, отбирая последний кислород. Дышать становилось все труднее, густой и горячий воздух, обжигая гортань, с трудом протискивался в легкие. В глазах начинало темнеть, голова кружилась, в животе будто что-то сворачивалось в горячий, покалывающий узел. Женщине казалось, что это всепоглощающее новое чувство заставит её сойти с ума, задохнуться, потому что всего этого — прикосновений к её обнажëнной шее, спине, волосам, пальцев, путающихся в её тëмных кудрях и потягивающих за них, было слишком много для неё, внутренности стягивало узлом всë сильнее, перед глазами — закрытыми от избытка впечатлений — плясали алые пятна. Если и гореть заживо, только так — обезумевши, безрассудно и глупо, случайно, по воле самой судьбы, вовсе без всякого расчёта. Когда смерть и любовь идут за руку, нет места для благоразумия, стоит довериться шальному восторгу, фатуму, року, чему угодно, но не мыслям, не привычным устоям, изрядно подточенным новомодной спешкой чувствовать и быть рядом. Гори оно всё, гори, — думает Мейель, скользя ладонью по напряжённому плечу молодого мужчины, ощущая жар его кожи. Дыхание сбилось, словно после марафона. Их лица всё ещё были слишком близко. Эраст вновь потянулся к её губам, легко и осторожно куснув нижнюю; едва ощутимый укол боли отдавался внизу живота чем-то сладко-тянущим. Чувственность прикосновений теперь не обжигала, напротив, приносила до истомы знакомую негу. Мягкую, заботливую, нежную — своего рода кредит доверия, обещание лучшего. Фандорин не мог рассеять безумно сладкое наваждение: серебристые, светлые глаза напротив потемнели, провалы расширившихся зрачков манили своей чернотой, вспыхивали, как угли костра — наливались багряным жаром и рассыпались искорками шалого, безумного смеха. Всё происходит слишком быстро, слишком неправильно, но Эраст даже не собирается останавливаться, плавясь под исступлённым взглядом, уступая сумасшествию этой ночи. Мужчина не противился уже мороку, падая в бездонную тьму, растворялся во власти экстатического взора собственной коллеги, некрасивой и резкой на язык в управлении, под защитой халата судебного медика, но сегодня открывшуюся ему, как женщина — не помня себя, целовал. Потому что мог; потому что хотел; потому что нуждался в этом сам; потому что более всего в этом нуждалась та, кого он целовал, жадно сминая губы. Он гладил её по бокам чуть огрубевшими кончиками пальцев, обводил изгиб плеч, скользил ладонями вниз по торчащим лопаткам, по спине, к бёдрам, ощущая, как рушится стена между ним и Мейель. — Вы, кажется, солгали мне, Эраст, — тихо смеётся Юдифь, когда они падают на софу, не удержавшись на ногах. Молодая женщина упирается ладонями в плечи Фандорина, не давая ему опуститься ниже — к припухшим губам, к шее, пока скрытой высоким воротом чёрной блузы, к вздымающейся от тяжёлого дыхания груди. Его глаза смеются в ответ. — Я чувствую в вас или опыт, или природный талант. — Не имею обыкновения лгать, — жарко шепчет Эраст, охватывая ладонями лицо Мейель и вновь припадая к её губам. *** — Папиросу? — Не курю, — качает головой Фандорин. Обессилевшие, они лежат на сбитых простынях, не утруждая себя тем, чтобы одеться. Юдифь лениво щёлкает зажигалкой, сжав зубами фильтр сигареты — пачка давно лежит на тумбочке, а за электронной нужно идти в гостиную: осталась в кармане пиджака, брошенного то ли в кресле, то ли где-то подле него. Неважно. В воздухе едва ли не звенит от неловкости. Фон Майдель-Мейель наконец затягивается, со вкусом вдыхая ароматный дым, и берёт на себя смелость заговорить первой: — Эраст, — хрипло шепчет она, накрывая ладонью его ладонь, переплетая пальцы: слишком интимно для случайного адюльтера, слишком нежно для женщины, которая знает, что визави любит другую. — Давайте оставим объяснения… Другим. Просто обещайте мне, что будете осторожны. Дело, что вам досталось, слишком опасно. Не доверяйте Бриллингу так слепо, он всегда был себе на уме, кому, как не мне, знать. — Вы можете рассказать подробнее? — Фандорин щурится, вглядываясь в глаза молодой женщины: совершенно обычные, человеческие, земные глаза. Ничего колдовского, бесовского, демонического, как казалось несколькими часами ранее, в них нет. Морок рассеялся, как утренний туман, напуганный рассветом. — Увы, мой друг, — мотает головой Юдифь. — Одно я вам могу сказать точно: и вы, и я, и Иван Францевич ходим по лезвию ножа, рискуя жизнью. Вопрос лишь в том, кто на какой стороне, — добавляет она про себя. Сизый дым мутной кисеей кружит у лампы. Тонкие струйки причудливо извиваются, едва заметно колыхаясь от почти неслышного ветерка из распахнутого окна. Мейель рассматривает их, избегая встречаться взглядом с Эрастом. На чьей стороне теперь она сама, женщина не знает. — Я не смогу вам обещать быть осторожным, как вы просите, — откашлявшись, произносит мужчина. — Но вы… — Я — труп, — Юдифь резко поворачивает голову. — После того, что вы узнали, я окажусь на собственном столе рано или поздно. Она прижимается щекой к подушке, вглядываясь в уверенный профиль Фандорина, и выкладывает ещё несколько мелких козырей: — Бежецкая в Москве. Она — важная фигура в Организации, которую не все принимают всерьёз. Амалия в отчаянии. Будьте крайне осторожны с «Портретом». Не упоминайте оружие и императорскую персону в телефонных разговорах и переписках, иначе содержание беседы станет известно Третьему отделению. «Телеграфу» можно доверять. Эраст прижимает пальцы к вискам, то ли пытаясь обработать полученную информацию, то ли страдая от головной боли. — Почему вы всё это говорите? — недоумевает он. — Кто вам угрожает? Кто вас убьёт? — Организация. Да, и ещё… — Юдифь сглатывает. — Ваша подруга в опасности. Вряд ли ей осмелятся причинить вред, сама по себе она им не интересна, а скандал выйдет крупный, но как способ надавить на вас — попробуют, если загоните их в угол. В последний раз она протягивает руку, укладывая её на плечо Фандорина. — Да хранит вас ваш христианский Бог, коль в него верите. Мнится мне, что вам пора.