Часть 1
31 марта 2023 г., 03:11
Огни казино уже почти слепят ему глаза. Обычно он может отвлечься от них и сосредоточиться на работе, но не сегодня.
Сегодня свет бьёт ему в лицо, постоянно напоминая о растущей куче работы, которую нужно сделать. Цвета меняются с красного на синий, говоря: "Эй! Эй! Ты в этом нелепом месте, где работаешь, верно? Так работай!" Возможно, это просто медленно убивает его, возможно, его глаза будут кровоточить, кто знает.
В любом случае, сейчас Квакити жив. Значит, ему нужно вернуться к работе. Прямо сейчас.
Его ноги чувствуются несправедливо, глупо медленными, когда он начинает идти к бару в казино. Нескончаемая болтовня азартных игроков, пьяниц, и просто всех, кого попало, погружается в его барабанные перепонки, обещая вызвать головную боль. Честно говоря, остаётся загадкой, почему его мозг до сих пор не придумал, как сделать его глухим. А может, это проклятие. Оба варианта работают.
На данный момент Квакити представляет собой тонкую веточку, лишённую листьев, потому что весь этот свет, весь этот шум на заднем плане и все пункты из его списка дел отнимают их у него, оставляя чувствовать себя не в состоянии давать плоды. Ну, в какой-то степени он бы и не хотел иметь такую возможность, потому что тогда, может быть, кто-то более значимый мог бы пойти и сделать всё это за него. Но помочь ему некому, поэтому Квакити остаётся тонкой палочкой из хлипкого дерева, готовой сломаться под любым давлением или быть опрокинутой малейшим дуновением ветерка.
Поэтому это просто чудо, что он не падает на пол от поражения, когда видит знакомого мужчину в плаще, сидящего на барном стуле, его безошибочно узнаваемая белая прядь вьётся в каштановых волосах, как будто они ничем не отличаются.
Даже несмотря на запах нового, дешёвого пластика и различных алкогольных напитков, с приближением к Уилбуру в нос ударяет запах горькой кофейной гущи, а также чёрного шоколада, который оказывается ещё более горьким.
От этого Квакити хочется отпрянуть, как непокорному ребёнку от тарелки с овощами. Он испытывает отвращение, когда идёт вперёд, блестящие чёрные парадные туфли стучат о плитку под ним, о землю, на которой он ходит, желая, чтобы неумолимая рука утащила его вниз.
Делая вдох, выражение лица тусклее света, когда он застывает, язык на мгновение пересыхает. Затем, как будто это убьёт его в будущем, Квакити сдаётся, принимая свою участь, и с натянутой улыбкой шагает прямо к стулу мужчины.
— Уилбур Сут?
И поскольку Уилбур не работает изо дня в день, полный ярости и сожаления, он усмехается, поворачиваясь, чтобы посмотреть через плечо, и, похоже, он способен распознать голос другого так же легко, как посчитать до одного, если не легче. Квакити ненавидит это.
— Да, это я, — говорит Уилбур легко, весело даже. С улыбкой тоже. Так блаженно, и не подозревая о воображаемой гильотине, о которой думает Квакити, когда видит эту белую, сверкающую улыбку. Или как от голоса Уилбура руки Квакити хотят свернуться в кулаки, желательно с чем-нибудь довольно приятным в них, разрушив это что-то гневом, который Уилбур разжёг внутри него. Возможно, шелковистый материалом простыней. — Привет, Квакити.
Квакити также ненавидит то, как он сравнивает себя с этим человеком. Потому что да, действительно, Уилбур легко сравним с многочисленными негативными вещами вокруг него, но это означает, что он также думает о Уилбуре, а ему не нужно тратить на это место в своём мозгу или энергию своего разума. Он лучше использует то, что у него есть, на гораздо более полезные вещи.
(Но Уилбур подобен тому никотиновому дыму, витающему в воздухе поздней ночью, когда Квакити не может заснуть, он собирается в его лёгких, в случае Уилбура — в его голове, молчаливо ожидая, потому что они оба знают, что Квакити в конце концов вернётся, чтобы предаться этим дерьмовым поступкам).
Но поскольку Квакити не признаёт поражение так быстро, он прочищает горло, и глаза цвета тусклого жемчуга и роскошного дуба сужаются.
— Мне казалось, я говорил тебе не ходить дальше знака.
Он пытается выгнать Уилбура из здания, убрать его из поля зрения и заставить его исчезнуть из своих мыслей. Но он продолжает возвращаться, и это так раскаляет кровь Квакити, что его лицо горит, как печь, всякий раз, когда он думает об этом.
Его возмущает мысль о том, что Уилбур возвращается каждый раз как его прогоняют, но, возможно, именно поэтому он и продолжает это делать. Даже несмотря на всю работу, которую Квакити приходится выполнять самостоятельно, Прайм, всю работу, если он не умрёт в этом казино во время своей смены, он, должно быть, не приложил достаточно усилий.
И, о да, он ещё не покончил с работой. Сдерживая вздох, Квакити из последних сил выпрямляет больную спину и наполовину слушает Уилбура.
— Может быть и говорил, — протягивает тот, голос низкий и дразнящий, когда он хмыкает, притворяясь, что думает, как будто уверен, что у Квакити на это всё найдется время.
Правда в том, что у него нет времени. Поэтому он обрывает всё, что Уилбур собирается сказать, не в состоянии заботиться об этом, и решительно кивает головой в сторону двери, резко указывая рукой в том же направлении.
— Я говорил, — по-прежнему говорит Квакити, и это не напоминание, потому что они оба помнят Квакити с пустым лицом и холодным тоном, который отмахивался от Уилбура раньше. — Так что уходи, — говорит он, предупреждая, потому что он наверняка может снова стать тем Квакити, если Уилбур не захочет сегодня сотрудничать.
Однако Уилбур ничего не говорит, даже оскорбления, сказанного себе под нос с небрежным взглядом в сторону. Скорее, он просто сидит и смотрит на Квакити с разочаровывающе нечитаемым выражением лица, все подсказки, которые Квакити когда-то имел, чтобы понять, о чём он думает, теперь бесполезны, неразборчивы. Пока он ждёт, невероятно напряжённый, стоя под взглядом Уилбура, он чувствует себя так, будто по бокам всех его суставов бьют кирпичами, несмотря на то, что он не двигается, только дышит.
Это— именно это тоже выводит его из себя. Он должен знать, какие глупые, неопрятные мысли бродят в голове Уилбура. Но, к сожалению, он всего лишь человек, который не способен знать абсолютно всё, какими бы большими ни были его желания. Иногда мимика Уилбура помогает, иногда она противоречит его настоящим мыслям, а иногда, как сейчас, он — чистый холст, вызывающий фейерверк неприятия в желудке Квакити.
Итак, яростно нахмурив брови, не терпя никаких глупых игр или того, что пытается провернуть Уилбур, Квакити надулся, горячо дыша.
— Что? — он рявкает, а в голове звучит мысль о том, что Уилбур делает это исключительно для того, чтобы досадить ему, пока он изучает его в поисках какого-нибудь бессловесного ответа.
Но потом Уилбур хмыкает, как ни в чём не бывало, встаёт, мгновенно заставляя мысли Квакити закружиться, смятение и разочарование смешиваются в его голове, как мутная вода, такая же неясная, как и намерения Уилбура.
Его даже не должно здесь быть, но он просто подходит к Квакити, замечая, как тот сдерживает хмурый взгляд из-за их разницы в росте. Даже если ему и не нужно, чтобы это было "устрашающие", Квакити все равно презирает то, как Уилбур может возвышаться над ним. Уилбур, похоже, тоже это знает, потому что он делает это прямо сейчас, пристально глядя на Квакити, его подбородок слегка приподнят, потому что даже такие мелочи, как власть, которую Уилбур пытается завоевать над ним— заставить его живот скручиваться в узлы.
Челюсти сжаты, Квакити — веточка, которая постоянно твердит себе не сломаться. Он встречает нелепо тёплые карие глаза Уилбура, в которые ненавидит смотреть, но вынужден, стараясь не замечать, как ему приходится поднимать голову, чтобы сделать это. Уилбур Сут — просто огромный мудак, мигрень, от которой Квакити хотел бы избавиться так же легко, как от мухи.
Он крепко держит руки по бокам, в его голосе слышится раздражение.
— Уил—
Но Уилбур протягивает руку, не угрожающе, просто руку, поддерживая зрительный контакт настолько уверенно, когда кладёт её на плечо Квакити, что это заставляет его замереть от невероятного гнева. И больше ничего. Потому что имеет ли Уилбур наглость прикасаться к нему? Видимо, да.
Квакити также ненавидит то, что Уилбур единственный. Ему гораздо больше нравится, когда к нему не прикасается никто.
Но, конечно, Уилбур слепо забывает об этом, по-птичьи наклоняя голову в сторону, крепко вцепившись в него сосредоточенным взглядом. От этого Квакити молча тонет в ненависти, в чёрном, вязком мёде— в замешательстве.
К сожалению, в этот момент он чувствует множество вещей, ни одна из которых не является положительной, конечно. Уилбур никогда не был способен на это с того самого дня, когда явился на пороге нации Квакити с книгой в руках и планом в голове. Точно так же, как он пытается сделать это сейчас, с нетерпением (не с отчаянием) ожидая, что скажет Уилбур.
Однако, когда он видит, как лицо Уилбура смягчается (странно, не правда ли?), он жалеет, что хотел этого, убеждает себя, что ему привиделось, и что Уилбур смотрит на него с обидой в глазах. Даже когда он одним быстрым движением наклоняет голову, губы в сантиметрах от уха Квакити.
Квакити задерживает дыхание, не желая терять его из-за действий Уилбура, в то время как его сердце не способно на это, оно ускоряется и бьётся сильнее, когда он смотрит за плечо Уилбура. Это не его горло сухое, а песок снаружи.
И когда Уилбур наконец открывает рот (Квакити и не представлял, что мог ожидать этого), его голос низкий, тихий, словно он хочет убедиться, что его слышит только Квакити, убедиться, чтобы его слова мгновенно выпрямили позвоночник другого.
— Ты выглядишь довольно напряжённым, Квакити, тяжёлый день? — спрашивает он. Это всё, что он говорит, всё, что проникает в ухо Квакити плавно произносимыми словами, падающими с его губ. Но даже если это просто глупое поддразнивание, бессмысленная шутка или насмешка, Квакити не думает, что сможет проглотить это, не знает, сможет ли выдержать ещё один момент в присутствии Уилбура, когда короткий, прерывистый вздох срывается с его губ без разрешения.
Когда он понимает, что молчит слишком долго, ему снова приходится собраться с мыслями и соединить их со ртом, на грани того, чтобы просто оттолкнуть Уилбура и умчаться в облако работы.
— Уходи, — приказывает ему Квакити, но на самом деле он шепчет свою команду, все твёрдые и требовательные тона исчезли, оставив его маленьким, слабым и хриплым, когда он пытается держать глаза открытыми, бессмысленно глядя вперёд.
Почему Уилбур никогда просто не уходит?
Квакити ни черта не понимает, его мозг как будто горит, как будто ему нужен пакет со льдом или ещё что-то, чтобы проветрить голову и нормально стоять. Уилбур поджаривает его мозг, это несправедливо, давить на Квакити и дёргать его за ниточки, когда тот и так уже начинает разваливаться по швам.
Он хочет накричать на Уилбура, сказать ему, как глупы, мелочны и жалки его маленькие шутки, насколько он не смешной и что его здесь не ждут. Он очень, очень хочет. Но он не может, его голосовые связки не функционируют, и он просто поджимает губы, зная, что всё время, которое он потратил здесь впустую, можно было использовать для продуктивной работы, для достижения цели.
Но нет, он здесь, делает вдох, пока Уилбур сжимает его плечо, прикосновение тлеет на коже под тонкой белой тканью. Квакити гордится тем, что не дрогнул, не отшатнулся, когда Уилбур хмыкнул, ещё одна несправедливая вещь, потому что, по неизвестным Квакити причинам, она вызывает отвлекающие искры в его голове. Это ещё одна вещь, над которой ему нужно поработать.
— Почему? — Уилбур спрашивает так, будто не очевидно, что он находится там, где быть ему было запрещено, голос превращается в нечто мёртвенно-отстранённое, когда он находит глаза Квакити. — Чтобы ты мог вернуться к работе? Чтобы ещё больше напрягать себя?
Квакити не замечает скрытого намёка на беспокойство в голосе мужчины, едва уловимого, словно тот и не хочет, чтобы его было слышно— потому что оно ненастоящее. Его нет, как нет и метафорического порыва ветра, который ударяет ему в грудь и сушит глаза.
— Я не напряжён, я занят, — как можно увереннее говорит Квакити. Он лжёт, он хмурится. Он ненавидит, ненавидит взгляд Уилбура, который тот бросает на него, неубеждённый, опровергающий, способный видеть сквозь его фасад.
Уилбур даже хмыкает, забавляясь дешёвой ложью.
— Конечно, Квакити, продолжай говорить себе это, — саркастически бросает он, полуулыбка на его лице исчезает, будто её и не было. Теперь он странно серьёзен, заставляя внутренности Квакити скрутиться от противоречия.
Уилбур делает вдох.
— Сделай перерыв.
И Квакити должен был горько рассмеяться ему в лицо, безжалостно издеваясь над ним, потому что почему, серьёзно, почему Уилбур думает, что у него есть на это время?
— Я, блядь, босс этого места, — это всё, что он ему говорит, губы поджаты, когда Уилбур вздыхает.
— Это не значит, что ты должен всё делать, — пытается рассуждать он, в голосе проскальзывает суровый тон, оставляя лишь слабый след. — Вот почему у тебя есть работники, помнишь? — он скорее утверждает это, губы сжаты в тонкую, терпеливую линию. Но Квакити видит, как глаза Уилбура впиваются в его собственные, снова и снова говоря ему о необходимости передохнуть, независимо от того, насколько тот готов ждать, пока упрямство Квакити угаснет.
Квакити насмехается, как над Уилбуром в целом, так и над его словами, повышая голос, чтобы компенсировать то, насколько сильно он не верит в свою способность пробиться. Тем не менее, он пытается. Он всегда пытается.
— Да, я помню, Уилбур, — говорит он резко, уничижительно и отрывисто, но в то же время неэффективно. — Как ещё я собираюсь заслужить это звание? Как ещё я смогу оставаться боссом? — это не совсем вопросы, если и так, то риторические, но в основном он просто указывает на то, как Уилбур ошибается, при этом поглядывая на него.
Однако, поскольку Уилбур непредсказуем, за что Квакити его постоянно отчитывает, он только хмурится, что-то похожее на обожание— стоп, нет, это точно не оно. Он смотрит на Квакити так, будто тот чего-то не знает, и Квакити это не нравится, он ненавидит чувствовать себя глупым, и сейчас Уилбур действительно добивается этого, ведя себя не только так, будто Квакити ничего не знает, но и так, будто это печально.
— Ох, Квакити, — говорит Уилбур, и это что-то совсем другое... совсем незнакомое для него, когда тот почти воркует его имя, его дыхание обжигает лицо Квакити и в то же время холодит его позвоночник, и, что стыдно признавать, только эта часть не является чем-то необычным. А Уилбур становится только ещё более странным, голос похож на мягкий шёлк. Деликатный тон, безмолвно обещающий расколоть Квакити на две части. — Ты сделал достаточно. Ты заслужил себе этот титул на столько, на сколько захочешь.
— Не смей, — предупреждает Квакити, голос едва громче шёпота. Он хотел сказать это мысленно, про себя. Не смей сломаться.
Уилбур не обращает на это внимания, наклоняясь ближе, удушая Квакити теплом, когда он поднимает другую руку к его плечу, в его глазах глубина, которую Квакити пытается отбросить. Ему приходится сосредоточиться на равновесии, воображаемый ветер угрожает сбить его с ног, пока ему удается сглотнуть ком в горле. Но, к несчастью он тут же возвращается. Так что теперь он застрял здесь, глядя на Уилбура. Вдруг—
— Ты заслуживаешь этого, — говорит Уилбур, так уверенно и так просто. Так легко ломая Квакити, пока тот прикусывает язык, пытаясь сдержаться изо всех сил. Но он падает, он потерян, и ему не удаётся скрыть ничего из этого, когда он протягивает руки, сжимая в них свитер Уилбура, моргая от блеска в глазах и стараясь не думать о том, что Уилбур не выглядит ни капли удивлённым. Как несправедливо.
Ткань его свитера мягкая, конечно, но Квакити всё равно, она не приятная, не шёлковая и не удовлетворяющая. Тем не менее, он тянется хоть к чему-нибудь, и когда он отпихивает Уилбура назад, тот подчиняется с такой готовностью, что Квакити только глубже погружается в замешательство.
Он знает, что выглядит ужасно, ему стыдно за это. Потерять контроль над собой и вот так упасть перед Уилбуром Сутом, человеком, который просто позволяет ему сжимать кулаки и слабо пытаться причинить хоть какой-то вред, устало и безуспешно хватаясь него.
— Прекрати, блять, издеваться надо мной! — голос Квакити срывается, колени подгибаются. — Почему ты издеваешься надо мной? — Прайм, он звучит так, будто умоляет. Это ужасно, но он не может остановиться, слёзы начинают катиться по его щекам, отвратительно тёплые, когда он бесцельно пытается ухватиться за Уилбура, склонив голову. Он шмыгает носом, потом вдыхает и совсем сдаётся.
Он действительно поражён, когда устало и бездумно прячет лицо в груди Уилбура, забывая всех в казино так же, как помнит. Ему всё равно. Он не может этому сопротивляться. Не сейчас, не тогда, когда он потерян, пальцы слабо держатся за лацканы плаща Уилбура.
Ещё хуже, когда Уилбур медленно опускает руки на его спину, отчего веки тяжелеют. Уилбур не должен делать ничего из этого, он даже не должен стоять здесь. Но, конечно, он стоит, и Квакити уже устал возражать, когда Уилбур осторожно притягивает его ближе, лицо скрывается в плаще, а Уилбур наклоняет голову.
— Почему бы нам не найти более уединённое место, м? — он спрашивает, голос спокойный, и всё же, это так несправедливо, что Квакити не в состоянии отказаться, оцепенело кивая и прижимаясь к Уилбуру. — Да? — и Квакити снова просто кивает. — Хорошо, давай устроим тебе перерыв от всего этого, — говорит он только Квакити, проводя руками по его спине, а затем выводит его из казино.
Солнце село, замечает Квакити, пока они идут, всё ещё жалко цепляясь за Уилбура. Ночь теплая, и воздух свежий, в отличие от казино. Он может снова начать дышать под причудливым голубовато-лунным светом, который разливается по всему, что попадается на глаза, по дорогам, по белому песку.
Всё проходит быстро, шагая между деревьями рядом с Уилбуром. Он не задумывается ни разу, просто делает шаг за шагом, когда они уходят из Лас Невадас в скромный и до глупости маленький дом Уилбура.
Войдя туда, Квакити прекрасно справляется сам, пройдя три шага, и моргает, когда Уилбур бесшумно включает свет. Над стойкой в тесной кухне слева находится световая панель, а в центре открытой гостиной — два тёплых жёлтых светильника разной яркости, плотный, но маленький коричневый диван, стоящий перед аккуратным камином, который явно использовался не часто.
Квакити недолго рассматривает помещение, потому что его возвращает в фокус Уилбур, который стоит перед ним, протягивая стакан воды. Он молча берёт его, предпочитая не обращать внимания на то, как их пальцы соприкасаются, нежно, заботливо.
Уилбур отворачивается, проходя мимо Квакити и снимает ботинки. Так, Квакити нерешительно, как неуверенная овечка, следует за его действиями, слёзы на его лице высыхают, оставляя после себя неприятное ощущение. Но потом, он стоит без обуви и с полупустой чашкой воды, так что всё не так уж плохо, когда Уилбур ходит вокруг него.
Но он как будто сомневается в том, чтобы снова приблизится к Квакити, выдавая следы вины, которые отражаются на его лице, когда он парит рядом, но совсем не так, как раньше.
И по какой-то причине Квакити обнаружил, что хочет это изменить, плечи стали намного легче, когда он хмыкает.
— Я могу лечь, как бы, на твою кровать? — он спрашивает, собирая всю уверенность для этого, наблюдая, как Уилбур полностью затихает, переставая мечиться, затем смотрит на Квакити недоумённым взглядом, и прочищает горло.
— О, да, конечно, — непринуждённо говорит Уилбур с не слишком незаметной волной в голосе, жестом приглашая Квакити следовать за ним, ведя в свою спальню.
Она тоже небольшая, но тёплая и более уютная, чем должна быть, когда Квакити опускается на матрас, ложась поверх простыней Уилбура и смотрит в потолок. Он отказывается от того, как его разум начинает кружиться, но скорее от замешательства, он просто течёт по ленивой реке, которая замыкается в кругу. Медленно, приятно, по кругу и по кругу.
Но затем это чувство проникает в его грудь, сердце погружается в чувство удовлетворения, которого он никогда не испытывал, заставляя его вздохнуть.
Уилбур бросает на него взгляд, оставаясь неподвижным, словно это делает его нерешительность менее заметной.
— Тебе лучше? — спрашивает он, и Квакити на мгновение придержал язык, а потом решил, что после казино ему уже нечего терять, поэтому, осмелев, он подвигается, смотря куда угодно, но не на Уилбура.
— Ну, — он делает паузу, коротко вздохнув и пожав плечами, чтобы казаться непринуждённым, хотя это совершенно не так. Его сердце колотится, лицо пылает. — Если бы ты мог сесть рядом, было бы неплохо, — предлагает он, преодолевая нервную энергию, которая начинает бурлить в его груди.
Уилбур моргает, будто неправильно расслышал слова Квакити, плечи мгновенно напрягаются, когда он, кажется, начинает понимать, что тот предлагает. Его ресницы вздрагивают, и прежде чем Квакити успевает что-то сказать, Уилбур поворачивается к нему спиной, а он внимательно и с тревогой наблюдает, как тот подносит руку к лицу, предположительно ко рту, и что-то бормочет.
Затем, через несколько секунд, Квакити видит его затылок, когда тот кивает.
— Почему нет? — говорит Уилбур, и это сбивает Квакити с толку, когда он говорит так спокойно, умиротворённо, и начинает снимать свой плащ, от чего Квакити стыдливо не может отвести взгляд.
Затем Уилбур встречает его тёплой, искренней улыбкой, осторожно перебираясь на кровать рядом с ним. И всё же он смотрит на Квакити, упираясь локтями в матрас, и Квакити не знает, что делать, без понятия, когда Уилбур смотрит на него так, будто он единственный человек на свете, который стоит того, чтобы глаза брюнета затуманились, или чтобы почувствовать, как кончики пальцев Уилбура проходят по его предплечью.
Это должно быть маленьким, нет, это не должно быть ничем. Но для Квакити это что-то значит, хоть он ещё и не знает, что именно.
— Так, хочешь поговорить о чём-нибудь? — Уилбур спрашивает, имея в виду, что Квакити перегружает себя работой, и, вероятно, собирается перейти на то, что он должен заботиться о себе, здравый смысл или что-то ещё.
Квакити хмыкает, отводя взгляд в сторону и отмахиваясь от своего предыдущего ошибочного предположения о намерениях Уилбура.
— Я наконец-то не думаю всё время о работе, — шутливо говорит он, тихонько смеясь про себя, — ты снял проклятие.
Уилбур смотрит на Квакити так бесстыдно, открыто и честно, когда его взгляд путешествует вверх, заставляя Квакити прикусить щеку, когда он улыбается.
— О, ха-ха, Квакити, я пытался быть серьёзным.
— Виноват, — хмыкнул Квакити, явно не заботясь об этом. Уилбур усмехается, и он не может найти ничего, что бы ему не понравилось, нет ни разглагольствований, ни причин, которые обычно были у него под рукой, готовые к использованию в любой момент, когда Уилбур что-то сделает. Нет, на этот раз он даже не может сказать, что ему не понравилась эта улыбка, не солгав. Это, конечно, перемена, это необычно, в какой-то степени. Но в каком-то смысле это нормально: ценить улыбку Уилбура, а не отвергать её как "нехорошую" или "нелепую", быть рядом с ним и чувствовать, как лежишь на его кровати, простыни под собой, как будто так всегда и бывает, так удобно, так легко.
— Ну, — начинает Уилбур, ворочаясь на кровати, — я рад, что смог помочь, — говорит он, наклонив голову. Квакити прикусывает щёку, стараясь не обращать внимания на то, что он всё ещё пытается понять, почему Уилбур делает всё это, когда тот закидывает руку за плечи Квакити, и, что достаточно смущающе, Квакити теряет дар речи, совершенно не находя слов, скрывая, как его тянет к теплу Уилбура, в его объятия, так невероятно близко и комфортно с человеком, которого он открыто клялся ненавидеть несколько дней до этого, несколько часов, даже.
Они обнимаются, осознаёт он. Собственные руки Квакити предают его, когда он робко кладёт одну на грудь Уилбура, ново и необычно, но, конечно, он втайне уже готов привыкнуть к этому, когда чувствует, как Уилбур напрягается на кратчайшую секунду, его сердцебиение слабо ощущается через свитер, когда он выдыхает. Всё это слишком мягко, слишком спокойно. Это не похоже на них.
Однако простодушная, нуждающаяся, неразумная и чрезмерно оптимистичная часть Квакити говорит, что, возможно, так и должно быть. Может быть, так и должно быть. Они должны заставлять дыхание другого прерываться одним, простым и маленьким движением руки, с невинным выражением на лице, как будто отрицая, что они специально прикасаются. Как будто никто из них этого не хочет, но это всё равно происходит.
Потому что это просто ничто, абсолютно ничто, когда глаза Уилбура скользят по розовому шраму Квакити, как по картине, гармоничной и великолепной во всех отношениях. Или когда он останавливается на губах Квакити, это неважно, даже с проблеском желания в глубине его глаз.
В голове Квакити происходит короткое замыкание, руки замирают, когда он пытается придумать, что сказать, что собьёт Уилбура с ритма, пока они отдаляются самих себя и приближаются друг к другу.
— Уилбур? — прозвучало тихо, но они так близко, что громкость не имеет большого значения, но, чёрт возьми, Квакити следовало бы держать рот на замке, позволить Уилбуру посмотреть ещё немного— не потому, что Квакити, возможно, нравится, когда Уилбур это делает— но потому, что он понятия не имеет, что сказать. Видимо, его тело решает это за него, когда он наклоняет голову. — Почему ты мне помогаешь?
Уилбуру почти не приходится задумываться над ответом, вероятность того, что он его уже знает, очень велика, поскольку он улыбается.
— Потому что тебе это было нужно.
— Почему? — повторяет он, ему больше нечего сказать.
— Потому что сам ты этого явно не делал, — прямо говорит Уилбур, как будто Квакити должен был это знать.
Тем не менее, Квакити зациклен.
— Почему?
Уилбур вздыхает.
— Я не знаю, — тихо говорит он, смотря на Квакити. — Почему ты так себя напрягаешь? — он спрашивает, искренний вопрос, за определённый ответ на который он не собирается осуждать Квакити.
Квакити судорожно ищет в голове хоть какой-то разумный ответ, погружаясь глубже в простыни, как сдувшийся воздушный шарик, оказываясь с пустыми руками и избегая встречи со слишком заботливым лицом Уилбура.
— Я тоже не знаю, — шепчет он, честное признание, сказанное с выдохом в ограниченное, всё уменьшающееся и уменьшающееся пространство между ними, что-то отдалённо, но так явно похожее на сожаление, слабый привкус на языке, потому что, возможно, ему действительно следовало перестать так много работать, доводить себя до такого состояния и ждать, пока неудобство сбросит его с края. Возможно, ему следовало больше думать о своём благополучии и здоровье, о том, как он себя чувствует, и чуть меньше о том, чтобы идеально делать всё самому, ставя как можно больше галочек в списке.
Может быть, Уилбур прав, и может быть, только может быть, Квакити никогда по-настоящему не ненавидел его, несмотря на всё, что он говорит и делает. Может быть, он не так уж и отталкивает, может быть, Уилбур даже притягивает Квакити.
Он поворачивает голову, глядя на Уилбура, ни причин, ни мыслей, просто смотрит.
— Спасибо, — говорит он, быстро получая в ответ улыбку, которую он слишком хорошо знает.
— Конечно, — тихо говорит Уилбур, но его голос по-прежнему твёрд, он говорит серьёзно. — Всё, что угодно для тебя.
— Всё, что угодно? — Квакити спрашивает, не с намёком, просто с чистым недоверием, нахмурив брови, находя странно трудным отвести взгляд от Уилбура и держать руки при себе. Прайм, Уилбур не ужасает, он соблазняет, опасно пробуждая любопытство Квакити мягкой, низкой усмешкой.
— Всё, что ты мне позволишь, — говорит Уилбур, слова слетают с его языка прямо в мозг Квакити, и, возможно, это что-то вроде желания и растущей жажды, и он чувствует, как это всё неудержимо тянет его ближе к Уилбуру, сглатывая, прежде чем поддаться.
— И если я позволю тебе поцеловать себя? — это загадка на десятилетия вперёд, как его голос не дрогнул, лицо горячéе, чем грёбаный песок, когда солнце очень хочет безжалостно поделиться своим теплом. Он не знает, что скажет Уилбур, но какая-то его часть говорит, что он всегда знал, учитывая то, как Уилбур смотрит на него, как его глаза начинают блуждать в другом месте, когда он пойман.
Здесь, однако, это тяжёлый зрительный контакт, глаза Уилбура расширяются от удивления на незаметное мгновение, затем он снова становится туманным, глаза прикрываются, и он хмыкает.
— Я бы вёл себя так, будто это мой единственный шанс, — признаётся он.
— А что, если так и есть? — спрашивает Квакити, бросая ему вызов. Уилбур только улыбается, на его лице уверенное, но невозможно принимающее выражение, оно противоречит.
— Посмотрим, — это всё, что говорит Уилбур, всё, что им нужно, и они встречают друг друга на полпути, губы сначала лениво соединяются, пока они, кажется, не осознают, как сильно этого хотели, когда Уилбур смещается, осторожно касаясь рукой лица Квакити, слегка нависая над ним, когда они углубляют поцелуй, уютное тепло смешивается с отчаянным жаром.
Руки Квакити путешествуют по всей груди Уилбура, плечам и даже спине, вероятно, оставляя метафорические следы ожогов, когда Уилбур эффективно и без усилий нависает над ним, когда они расходятся, грудь Квакити поднимается и опускается со смущающе громкими вдохами.
Квакити качает головой.
— Мы сейчас просто обнимаемся, так? — спрашивает он, взмахивая рукой, и Уилбур бездыханно кивает.
— Просто обнимаемся, — говорит он в знак согласия. И они обнимаются, просто так, когда Уилбур снова наклоняется ближе, оба с нетерпением и жаждой того, как их руки естественным образом находят путь по всему телу друг друга, большой палец Уилбура поглаживает щёку Квакити, когда они целуются (обнимаются), забирая воздух друг друга и оставляя лица раскрасневшимися.
И можно с уверенностью сказать, что здесь, удобно устроившись на кровати Уилбура с ним самим, завтра Квакити может устроить себе выходной. И он может себе это позволить, он же босс, в конце концов.
