Пыль китайских дорог

      Они встретились давно. Очень давно, по меркам этого мира. Бессмертные путешественники, неутомимо шагающие по любой земле, какую только они могли представить себе. Чернозёмные пшеничные поля, где кажное золотое зерно, не меньше, было размером с её ноготь. Она смеялась, говоря об этом. Как она в своих путешествиях так берегла свои руки, что на них у неё не было ни одной царапинки — загадка. — Ужасный чай, — сдержанно поморщился однажды он, когда они первый и последний раз решили остановиться на отдых в большом городе. — Зачем ты так? — она выпила немного, попыталась различить, что так не понравилось её спутнику, — Обыкновенный чай, только горький немного. Крепко заварили. — Нет, — мужчина покачал головой, — Там, за третьим перекрёстком, и оттуда строго к югу, там находится земля, на которой чайные листья питаются дождевой водой, не успевающей достичь подножья гор, растут под чудесным солнцем, которое видим только мы с тобой в наших странствиях и оттого они становятся почти волшебными. О, этот чай прекрасен. Его вкус отличишь от любого другого сразу, после первого глотка, — он с сожалением и некоторым состраданием посмотрел на свою чашку, — А это так, дорожная пыль.       Это казалось сказкой. Она растрепала свои медные волосы, понемногу отпивая чай. Путешественники сидели в тишине, каждый глубоко задумавшись о своём. — А как добираться до той земли? Ведь нужно сначала дойти до третьего перекрёстка, а на юге… Вроде как находится пустыня. И как она называется, эта страна?       Её спутник, до того только кивавший, встрепенулся, и как-то незримо приободрился. — Китай. Широкая, и гор полно. А значит и чая много, и отменного… Там в травы падают звёзды с небес, там самые нежные туманы. Я знаю дорогу через пустыню. Среди песчаных дюн, на больших диковинных зверях, которые месяцами могут жить без воды. Они помнят все свои пути куда лучше всадников, что неумело забираются им на спины. — Неужели так сильно отличаются они от лошадей? — спросила женщина, тихонько засмеявшись и с лёгким стуком отставив чашку, — Может быть у них восемь ног, или растут плодоносные деревья на головах? Чего не встретишь только в мире, а в первый раз всё кажется чудесным. — О, нет-нет! — лицо напротив, обычно хмурое и нечитаемое, озарила радостная улыбка, во мгновение преобразившая его, — На белом длинногривом коне разъезжает по грозовым небесам господин с золотою саблею, а эти умные животные совсем на лошадей не похожи. Знаешь, они тебе могут поначалу показаться даже миражом. Они высокие, с длинной шеей и двумя горбами на спине, и из-за них они могут долго не пить и чувствовать себя прекрасно. Веришь ли? — Верю, — отвечает без тени сомнения, — Мы можем пойти туда. Нам не впервой встречаться с новыми преградами.       Пока они идут по пустыне вечерами, смеясь от тёплого песка и едут на верблюдах до полудня, каждому из них кажется, что недвижное зыбкое море всё не кончается. Барханы и дюны похожи друг на друга, будто родные братья и сёстры, а в глазах всё плывёт и в знойном мареве каждому из них кажется, что душа навсегда здесь останется.       Но верблюды упрямые, спокойные, неторопливо идут, довозя их до границы и первого дождя, заставшего их в дороге.       Медным промокшим вихрем и звоном смеха тогда становится она, радостно соскакивающая со спины доброго зверя и кружащаяся в танце тут же рядом. Он смеётся в ответ и хлопает в ладоши, откидывает капюшон и с наслаждением подставляет лицо прозрачным каплям.       И когда вместе, в звенящей тишине каждый из них по глотку отпивает чай, он кажется более пьянящим, чем самое лучшее вино. — И правда… — задумчиво произносит она, — То было пылью китайских дорог. А вот это — чай.

***

      Кони тонут по колени в высоких травах и всадники сходят с сёдел, разнуздывают выносливых жеребцов и пускают свободно пастись. До рассвета ещё далеко, но это не беда. Целая ночь, целое бархатное небо, густо усеянное звёздами, точно маленькими кострами, это всё стоит отяжелевших от росы плащей и прохлады, это стоит того, чтобы увидеть, ощутить, узнать…       Лёгкий тёплый бриз колышет его отросшие за месяцы путешествия волосы, когда он оборачивается, чтобы с нежностью поглядеть на неё и тут же спрятать любое чувство во взгляде. Будто бы вор какой. Или убийца, ещё неизвестно, что хуже. — Знаешь ли, там, у третьего причала, стоят быстрокоылые, быстропарусные лёгкие корабли… — шепчет она, полной грудью вдыхая пропитавшийся солью и душистой смолой морской ветер. — Там сизый парус, парус белый делят небо на две части, и пока дождёшься рассвета, услышишь песни сирен и увидишь блестящие тела прекрасных морских существ. Они длинные, невероятно красивые и сильные, они прыгают к носу корабля и будто улыбаются тебе. Пока светает, море бьётся ласково тебе в руки и остаётся на твоих ладонях пеной и золотыми камнями…       Она глядит поверх зелёных холмов и трясёт головой. Бьются на ветру её тонкие косички с вплетёнными в них звенящими украшениями и бусинами. — А это кто поёт? — спрашивает он, вдруг услышав чей-то надрывный пронзительный плач. — Чайки, — улыбается она, — Большие птицы, у которых длинные острые крылья, которыми они рассекают и волны и ветра. И если они здесь, — глаза, вечно смеющиеся и всегда правдивые, отражают глубокую тоску, — Значит на заливе всё также не водится чаек. Может быть они гнездятся на скалах ближе к песчаной косе? — Быть может, — пытается он осторожно приободрить её.       Лошади фыркают неподалёку и сплетаются шеями, чтобы не упасть во сне. Хотя, упасть-то они не смогут в любом случае, не так созданы. Значит и они чувствуют прохладу с моря. — А вместо крови в венах течёт красное вино, слышишь? — в её зрачках первый рассветный луч отражается, ломается надвое и рассыпается брызгами лавы, вырывающимися из жерла проснувшегося вулкана. — Слышу, — серьёзно кивает он и глядит на восток.       Ему видятся широкие паруса и высокие сосновые леса, слышатся песни сирен и шум прибоя. Он закрывает глаза и хочет почувствовать крупную морскую соль и сухие губы на своей щеке. Но когда он открывает глаза, она любуется рассветом и гладит по гриве коня. Он улыбается с нежностью.

***

— Развилка. Куда дальше ехать? — беспомощно оглядывается он. — Это не развилка. Это место называют третьим порогом. Переступить его — и тебе почудится, будто ты в другом месте, хотя на самом деле сделал всего пару шагов.       Вороной под её рукой трясёт головой, прядёт ушами и рвётся туда, где за холмом рассыпаны звонкие медно-шёлковые камни, лишь чуть светлее её волос. Это та самая дорога, которая ведёт к сосновому лесу. Сердце щемит от непонятной тоски, но он не подаёт вида, лишь едва заметно кивая головой и поднимая голову к небу.       Закатные облака над ними безумно похожи на люпины. Нежно-розовые, мягкие, воздушные, такие, которые хотелось дарить и дарить ей, засыпать её руки нежными лепестками и вплетать в её волосы между хитрых, тонких по-змеиному, косичек. — А окружный? — кивает он на вторую дорогу, уходящую дальше в холмы, — Куда ведёт этот путь?       Его жеребец бьёт копытом, оставляя в дорожной пыли следы, пляшет под седоком, косит чёрным глазом в ту сторону. — В горы. К югу, — легко отвечает она и закрывает глаза, вдыхая кружащий голову запах трав — Здесь эта дорога бьётся надвое. Мой путь — на пристань, туда, где роняют острые белые перья большие морские птицы. А тебе — в твою чудесную страну, где верблюды и пустыня, и на белом коне всадник с золотою саблей сеет звёзды. — И на свете нет дороги… — Что бы нас вела друг к другу. Да.       Она улыбается, как тогда, в пустыне. Их застал дождь и её огромные глаза распахнулись, не веря. А в следующий миг она уже кружилась волчком, умудрившись не увязнуть в песке ни разу.       Он улыбается ей в ответ, потому что не может иначе. И с удивлением думает: «Ну надо же… Научился.» — Я не умею прощаться, — слышится обоим, словно издалека, — Но кто сказал, что если мы будем искать друг друга и рисовать карты, мы никогда не нарисуем на них дорог, которые пересекутся? — Никто. — Верно.       И смех заставляет лошадей поднимать головы, танцевать и горячиться под сёдлами хозяев. Она первая поднимает руку на прощание и вороной будто перескакивает невидимое препятствие порога, и несётся вниз, по звенящим камням, пока не огибает холм и не исчезает вместе со всадницей в лесу. — И нам пора, дружок, — после того, как вдоволь насмотрелся на пустую дорогу, произносит мужчина. Жеребец согласно фыркает и осторожно, высоко поднимая ноги, переходит через широкую ступень.       Он понимает её слова. Ветер подхватывает его волосы, его смех, треплет коня по гриве и пахнет грозой.       Неисхоженные дороги никогда не кончаются.