blood on the altar

С неба до земли достают солнца лучи. Не плачь, не кричи.

Вэйгар сделала одно плавное, стройное движение, но в сравнении с несравнимо малыми размерами Арракса это движение оказалось резким и быстрым. Не таким быстрым, каким мог себе позволить быть молодой дракон благодаря маневренности за счёт своих габаритов. Почти не заинтересованная в успехе, старая драконица лениво ступила один единственный шаг. Но он стал фатальным. Горячее дыхание юного дракона замерло под её могучей лапой. После непродолжительного полета, цель которого она так и не смогла осмыслить, они приземлились на берег. Эймонд, Вэйгар чувствовала, не желал смерти жертвы, но, однако, почему-то настаивал на том, чтобы продолжать преследование. Драконица прожила слишком долго и также немало воевала, чтобы быть способной понять эти тонкости. Погоня за более мелким созданием, в данном случае даже жалкого в своей незначительности, должна кончаться смертью. Либо все это затевалось ради пропитания, либо ради устранения враждебно настроенной твари. Эймонд не хотел ни того и ни другого, ей тоже было без надобности... Но она продолжала следовать просьбам всадника, не особо желая вникать. Как только Таргариен слез с её спины, в спешке переступая сразу по несколько перекладин верёвочной лестницы, он тут же рванул к месту, где приземлился кроха верхом на таком же недоразвитом существе. Тот, в ком драконица чувствовала не больше драконьей крови, чем в своем всаднике, был настроен красочно продемонстрировать всю свою кипящую злобу и жажду расправы, но даже своим нечётким зрением она увидела, как дрожит его рука с выставленным вперёд мечом. Малыш то и дело метал взгляды в её сторону, смаргивая горячие слёзы, сглатывая горечь подступившего к горлу вопля; под лапой все ещё теплела чужая плоть. Но первостепенной его задачей было отбить удары приближающего противника и выжить, так что он не забывал следить и за стремительно несущимся на него дядей. Где-то вдали громыхала буря, но над головой Вэйгар небо прояснилось, однако солнце пряталось за тусклой дымкой и оттеняло серо-фиолетовый песчаный берег и окружающие его обсидиановые громады. Не заинтересованная происходящим между людьми, она опустила взгляд на свою лапу, увешанную ниточками чужой крови и ошметками плоти, к которой теперь ещё прилип песок. Драконица переступила на другое место. В контраст к заунывным мотивам неизменно ритмичного океана на километры вокруг воздух рассекал звук ударов стали о сталь, но это длилось недолго. Вскоре всадник возвышался над темноволосым юношей, вынудив его упасть в мокрый песок. Но храбрец до последнего не собирался выказывать покорности, оставаясь лежать приподнятым на локтях и с вызовом смотря оппоненту в лицо, даже когда острие было приставлено к горлу. Его собственное оружие лежало в стороне, слабо отвечая блеском на попытки светила пробраться сквозь серую пелену. Непонятно, как надолго все это могло затянуться, непонятно было и в целом зачем они опустились к земле и чего стремился добиться Эймонд, и Вэйгар приглядывала место, куда можно было прилечь. Всадник любил погонять её, а в последнее время слабость все с меньшей жалостью атаковала её древнее тело. Но вдруг кроха рванул, ловко вынырнув из-под направленного на него клинка, и, почему-то откинув меч в сторону, всадник погнался за ним. Вэйгар отвлеклась от своего занятия: среброволосый юноша в мгновение ока догнал своего племянника и повалил на землю. Завязалась драка. Продолжила за ней наблюдать драконица тогда, когда уже улеглась на влажную, неприятную на ощупь рыхлость. К счастью, солнце все упрямее пыталось пробиться сквозь плотные, бегущие словно в страхе мутно-белые пятна, а воздух вокруг начал нагреваться. Эймонд и Люцерис катались по песку, то высвобождаясь от агрессивной хватки друг друга, то вцепляясь обратно. Сменяя положения, нависали и придавливали к земле чужое тело. Ладони хлестали по разгоряченной коже, сапоги безжалостно били в грудь, оставляя грязный след. Такие красивые, гладкие, сияющие серебром волосы её всадника совсем растрепались. Оба человека выдерживали неравную схватку благодаря тому или иному преобладающему качеству — упрямство или выносливость, — если это не было суть одно в их случае. И беря во внимание мрачные чувства, что подстегивали всадника и что распалили искру мятежа в крохе, что ещё и переживал потерю... Это грозило быть утомительным долгим действом, так что Вэйгар отвлеклась. Когда она приподняла голову на громкие вскрики, с удивлением заметила, что Люк и Эймонд стояли друг напротив друга. И эмоционально спорили о чём-то, активно жестикулируя. Маленький родственник всадника всеми возможными способами демонстрировал непокорность и презрение, не смягчая выражения лица. В конце концов Таргариен сорвал со своего лица повязку, и мальчик замер. Вэйгар не знала точно, как морской дракончик был связан с этим уродливым приобретением на благородном бледном лице. Она помнила Эймонда маленьким, жалким и о чем-то жалобно просящим её, и в следующую их встречу он был не менее жалким, но уже без глаза и с обречённой тоской, отблескивающей в другом, неискалеченном. Теперь драконица заприметила отблеск драгоценной синевы внутри глазницы, ей пришлось по душе такое решение. Ни раскаяния, ни сочувствия в языке тела Люцериса она не увидела. Юноша был поражен таким внезапным зрелищем, но не более; оставался упрямо верен своей рисовке, оставался добычей, достойной самой жестокой расправы. Если бы только Эймонд захотел… Но тот снова предстал — теперь не перед ней — жалким просителем, скрывая за спесивым обликом свою боль и неоплаканную утрату, которую приписал к оплате за что-то. За неё, наверное. Только она никогда ничего не стоила, потому что не желала ему принадлежать. Жаль, что всадник не мог понимать её язык, и коммуникация работала лишь в одну сторону. Затем стало ясно, что громкие выяснения отношений, которые до старых ушей Вэйгар доходили как сквозь пленку, ничего не решат. Когда дракон понял, что его бесценная потеря не стоит даже пары милостивых взглядов со стороны племянника, внутри взвыла буря. Её всадник был человеком, но у него отмечалось так много сходств с раздуваемым ветром пламенем — абсолютно безсознательным, безвольным элементом окружающей природы. Ветер этот был случаен, беспечен, безразличен к тому, что задевает на своем пути, но огонь Эймонда разгорался или же утихал при каждом новом порыве; от ветра зависела его жизнь и смерть, внезапные смены настроения. Он был крайне нестабильным, зависимым и не имеющим контроля над собственными чувствами, но мнил себя чем-то гораздо большим. Если бы умела, Вэйгар посмеялась, но с положенной долей уважения к своему компаньону. Выудив из-за пояса клинок, Таргариен заставил Люцериса дрогнуть и отскочить в сторону. Наверное, надеясь заиметь преимущество в воде, кроха побежал к морю, а не от него. Эймонд оставил очередное оружие зарытым в песок и погнался следом. Несколько порывов ветра замели мелкие раздражающие песчинки в глаза, Вэйгар заморгала. Между делом отметив, с какой безумной улыбкой всадник нависал над барахтающимся на мели родственником. Впервые за многое время она увидела его таким восторженным. С лица почти с ощутимым треском спала та маска глубокой печали и тоски по утраченному, которую он не снимал с их второй встречи. И все же всадник по-прежнему не собирался покончить с загнанной в угол жертвой, полностью ушедшей под воду, сдавливаемой тисками его бедер и руками. И в тот самый момент, когда замутненным зрением Вэйгар подметила, как ослабла хватка одной руки Эймонда на темных волосах, а на пропитанном исступлением лице наконец спало напряжение, кровь дракончика остыла. Вэйгар почувствовала это. И уже заранее предвидела разочарование всадника, который, вдоволь насладившись ощущением превосходства, упившись властью и своей маленькой местью, готов был подать руку несчастной замученной жертве, чтобы насмехаться потом ещё не один день и год. Тело юного принца слабо колыхалось на резких мелких волнах; Эймонд замер, стоя на коленях в воде, что доставала до бедер. Руки безвольно опустились по бокам, и океан, равнодушный к его трагедии, назойливо касался онемевших от ужаса пальцев. Сквозь плотную завесу наконец пробилось горячее солнце. Вэйгар подняла могучую голову к небу, наполнившись странным трепетом. Океан запел, одаренный вниманием, засверкали верхушки неизменно ритмичных волн. И в следующий раз, когда драконица взглянула на всадника, он тормошил, сгребал в объятьях тело племянника, будто пытаясь вновь поставить его на ноги. Но в нем уже никогда не возникнет стройность и стойкость живого тела. Эймонд вскоре вернулся в прежнее положение, упав на колени, продолжал смотреть на безвольно болтающуюся на волнах кроху, судорожно мотая головой. Песчаный берег, утомлённый ярким светом, мелко и часто поблескивал, простираясь, казалось, на бесконечность вдаль. С этим бескрайним простором было сравнимо уходящее далеко за пределы видимости синее полотно, вобравшее всю силу обрушившейся ранее бури. Но шелестел смиренный океан значительно тише гневных ударов кулаков Эймонда. Он колотил волны до изнеможения, барахтался в воде, периодически скользя, падая, захлебываясь. И все это время вообще не смотря в сторону Люка. В конечном итоге, лишенный сил, он выполз на берег, впиваясь пальцами песок, и упал на спину, как только достиг подсохшей части берега, не тронутой приливом. Спустя время всадник, разморенный палящим солнцем, что будто втопило его уставшее бренное тело в песок, по всей видимости уже готовился сдаться и слиться с природой. Как вдруг резко вскинул голову, поднялся на локте, смотря на Люка, который все ещё колыхался на мели, как будто впервые его видел. И тут же кинулся к племяннику, снимая на ходу плащ, тунику, спутанными движениями освобождаясь от перевязи. Таргариен вскоре, абсолютно бестолково по мнению Вэйгар, тащил племянника из воды, сидя и помогая себе одной рукой двигаться дальше по песку. Другой он держал Люка под мышками, обвивая грудь. Последующие действия всадника заставили усомниться драконицу в ясности его ума. Не сказать, что в данной ситуации помутнение разума оказалось бы чем-то невероятным... Но было странно наблюдать за тем, как Эймонд пытался укутать морского дракончика в свои одежды, оставшись в лёгкой рубахе, сквозь измокшую ткань которой драконица видела многочисленные родинки на спине всадника. Эта деталь захватила её внимание больше, чем тщетные попытки несмышленного Таргариена отогреть тело крохи, укачивая в своих объятьях. Через какое-то время, за которое Вэйгар успела задремать, она застала Эймонда все ещё раскачивающимся вперёд-назад на залитом солнцем побережье в полностью высохшей рубашке. Только теперь без тела Люцериса в руках. Согнув ноги в коленях и разведя их по сторонам, Таргариен сгорбился, будто намереваясь дотянуться губами к песку. Его родственник лежал поодаль, все ещё укутанный в одежды, что ему без надобности. Полузакопанный в песок. Кажется, всадник так и не решился закончить начатое. Или же лишился сил. А может, окончательно рассудка. В желудке драконицы явственно ощутилась голодная пустота. Прежде, чем отлучиться для охоты, она покосилась на Эймонда, который продолжал свой странный ритуал. По её возвращению юноша сидел неподвижно, выпрямив спину. В этом драконица видела хороший знак: кажется, на него напала мрачная тягучесть, которая одолевала и её порой, когда она скучала по своей бывшей всаднице. А ведь это состояние не дано прочувствовать сумасшедшим. Сумасшедшим всегда весело, они не ведают, какой трагедией окружены. Стало быть, её всадник почти в порядке. Его волосы снова размеренно поблескивали чистотой и ровно спадали на спину. Робкие порывы ветра колыхали строгую длину. Вэйгар не знала, сколько точно прошло времени. Но, кажется, пламенное око в небе сходило и восходило вновь пару раз точно. Каждый раз назойливо жгучими рассветными лучами опаляя тяжёлые веки. Но её всадник все ещё сидел на своем месте, уложив локти на согнутые колени. В этой позе читалось какое-то подобие умиротворения... или обречённое признания своей ошибки, которую только здоровый рассудок мог принять как невозможную к исправлению. В стороне из песка сверкнул кинжал, ранее брошенный Эймондом. Поодаль от него томилось тело Люцериса; иссохшие безжизненные кудри трепыхались на ветру. Вэйгар подумалось, что теперь в распоряжении Эймонда было целых два глазных яблока, безжизненных и помутневших, но его сапфир по сути своей был ничем не лучше. Хотя вряд ли он даже помыслит о таком после пережитого. В тот миг, когда он наконец поднялся и развернулся своим онемевшим от морального истощения лицом, то даже не взглянул на неё, будто и не было этой громадины перед ним. Взгляд Таргариена был устремлён к верёвочной лестнице на боку драконицы. В его движениях — бренная тяжесть тела и усталость, и Вэйгар хорошо понимала и одобряла его флегматичные, неторопливые движения. Теперь в кои-то веки она и её компаньон были на одном уровне энергии. Может, это происшествие было послано ей возвысившимися предками. Стоило только задуматься на мгновение, как всадник исчез из виду, а ей было слишком лениво поворачивать голову. Но вскоре он вернулся откуда-то с несколькими булыжниками. Вооружившись кинжалом, Эймонд отсек часть лестницы и использовал верёвку, чтобы привязать камни к телу племянника, предварительно подтащив его ближе к воде. Вэйгар долго смотрела ему вслед, пока он, подняв маленькое бездыханное тело на руки вместе с камнями, вошел в воду. Остановился, когда рубашка намокла у поясницы. Логики в этом действе драконица видела мало, но по крайней мере обезображенное тело не дрожало больше на гребнях резвых волн, создавая впечатление, будто мальчик ещё борется за жизнь и пытается выбраться из пут смерти, сея сомнения о его участи даже в голове закалённой такими зрелищами старухи. Эймонд стоял по пояс в воде некоторое время; Вэйгар перестала наблюдать за ним, едва закатное солнце уронило на его фигуру лилово-кровавую тень, сделав невозможным различить его силуэт на общем фоне. По возвращению со своей церемонии всадник двинулся по направлению к ней, подбирая на ходу оружие. Ближе всего к ней в песке был схоронен меч слившегося с морской пеной дракона. Рука Эймонда дрогнула, и он так и не сумел поднять оружие. Долго смотрел на него изучающе, словно силясь припомнить, откуда оно тут взялось. А потом самым жутким образом на его лицо упало выражение абсолютного и невозмутимого равнодушия. Кажется, это теперь относилось ко всему вокруг, включая его собственную судьбу. Вэйгар все ещё не торопилась делать выводы о здравомыслии Таргариена, хотя и узнавала в его чертах прежнюю маску глубокой печали и тоски по утраченному. Но, к счастью, её всадник хотя бы не остался сидеть на этом уединенном, совершенно безжизненном куске суши, врастая в песок. Ещё несколько дней подле него драконица бы выдержала, но следом была бы вынуждена его оставить. Хорошо, что не пришлось этого делать. Почувствовав, как Эймонд взбирается к ней на спину, Вэйгар вспомнила, что он так и не надел повязку обратно. Ей такое решение пришлось по душе. Было что-то завораживающее в мерно поблескивающей темной синеве сапфира, который он прежде прятал.