Окончен бой

«Всё кончено. Мы чужие».       Проще сказать, чем поверить. Но даже если поверить, сложно привыкнуть. Чужие, верно. А были ли когда-то близкими?       «Там, где страх, места нет любви»*, — она любила эту песню, на сложном иностранном языке. Постоянно напевала в душе:       «Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе».       Я не понимал слов, но улавливал смысл. А Вики и сама не подозревала, как точно пропетое попадает под нашу с ней категорию.       «Окончен бой, зачах огонь, и не осталось ничего. А мы живём, а нам с тобою повезло… назло».       Она не видела или отказывалась видеть? Меня настоящего, того, что всё ещё жив под маской холодного сурового правителя. Тирана. Узурпатора. Так меня до сих пор называли в злачных заведениях Цитадели. Несмотря на то, что другие считали борцом за справедливость.       Мне не было дела, что считали они. Но вот она… Вики. Сосуд с моей силой, союзница, последовательница моих идей, моя… Кто? Возлюбленная? Жена…?              Единственное самое близкое существо во всём мире, к которому я совершенно точно испытывал благодарность и привязанность, хоть и постоянно искал подвох.       Знал ли я, что такое любовь? Вряд ли в том виде, в каком представляла себе она. Я ни разу не говорил ей о чувствах, выражал их только сдержанными прикосновениями, но поначалу Вики таяла от них, как иней на солнце. Но я видел, что с годами ей становится мало. Что она хотела большего. Хотела пробить мою ледяную брешь, вскрыть раны и тайные мысли, чтобы убедиться, чтобы разгадать.       Но так и не разгадала. И понимала это, хоть и не признавала. Впрочем, здесь мы были равны: я и сам не знал, что именно чувствую по отношению к ней. И является ли то «тем самым», чего она так жаждет.       Мысли Вики же давались мне легко. Я мог бы проникнуть в её сознание, благодаря нашей связи, да так, что она даже не заметила, но не делал этого из уважения к её границам. Пытаться силой выведать что-то у того, кому доверяешь — не уважать себя.       Она как-то сказала, что у меня проблемы с доверием, на что я только усмехнулся, разведя руками, мол: «Как ты догадалась?»       Вики ждала этого банального «люблю», ждала романтики, «сносящей крышу» страсти, а я мог только время от времени приоткрывать для неё некоторые чертоги моих мыслей и души. Для неё одной, для других и эта ничтожная часть меня была закрыта. Замурована, заточена, обвита цепями и глубоким рвом с острыми кольями.       А потом пришла Чума…       И чувства, до которых Вики так и не добралась, несмотря на попытки растопить меня своим пламенем, и вовсе стали угрозой. Я принял решение, чем, должно быть, вырвал сердце из её груди. Но не хотел этого. Просто действовал умом, чтобы выжить самому и спасти её.       В этой войне прежняя тактика, которую так любил Шепфамалум, не сработает. Здесь не получится переть танком напролом, выносить тараном стены и налетать внезапным штормом. Это верная смерть. В борьбе с теми, кого невозможно уложить силой, нужно действовать хитростью. Наблюдать, изучать противника, выискивать его слабости и недостатки, чтобы определить место для решающего удара. Шанс только один, и другого уже не будет.       Я оборвал все связи, перешёл на сторону Чумы, став для бессмертных правителем-предателем. Но только так можно было подобраться к этому врагу. Вспоминая собственную кампанию, я радовался где-то в губине себя, что Вики не столь хитра и вероломна, как её мать. Представлял себя на её месте… приходил к неутешительному выводу, что ради уничтожения врага использовал бы любые методы, даже самые подлые, но не терял при этом достоинства.       Вики же нежна и чиста, самотверженна и сострадательна. Ангел со светлой, непорочной душой. Она искренне встала на мою сторону, искренне отдала мне своё сердце, в то время, как я… думал больше о битве, о том, чтобы победить. И радовался обрести союзницу в первую очередь. А во вторую… её поцелуи… нежные нетерпеливые губы, тонкие руки, обнимающие мою голову, стройное красивое тело, трепещущее на моих покрывалах.       В тот миг я забылся, позволил себе остаться с ней, не смог уйти, сославшись на дела. Вики была так близко… такая открытая, манящая, жаждущая меня. Не так, как прочие дьяволицы… не ради власти, привелегий, хрен знает чего ещё. А именно меня, такого, какой есть или каким Вики меня видела, но со всеми недостатками.       Меня поразил её взгляд, её страх потерять. Её желание принадлежать мне целиком. Что-то отозвалось в груди в тот момент, тёплое, режущее сладкой болью. А когда мы стали едины… я и вовсе упал с небес на дно бездонной пропасти.       Но на смену небывалому наслаждению пришли сомнения: а не играет ли нами моя Сила, разлитая на двоих? Или наша связь? Вдруг, не будь всего этого, Вики казалась бы мне столь же обычной и неприметной, как и все остальные женщины?       Моя сила покинула её хрупкое тело, вернулась ко мне, но то тепло никуда не делось, вопреки ожиданиям, согласованным с доводами разума.       Она смотрела с тоской и разочарованием, наблюдала за мной, искала мой взгляд. Лучше бы возненавидела. Ненависть всегда понятна и предсказуема, в отличии от… В полёте она позвала меня, а я не нашёл сил отдалиться, подлетел к её дракону, взглянул в полноё слёз лицо.       «Родное», — промелькнуло в закоулках разума. Самообладание и лёд. В моих глазах она не видела ничего — пустоту, замерзшую бездну, непроницаемую пелену выдержки. Знала бы, что таилось за нею… росло, крепло, воспламенялось уже в тот момент, когда я говорил, что мы — чужие.       «Потому что так и есть».       Прямо, с плеча. Я перерубил всё, что было между нами. Плохое и хорошее. Многое пережитое мною впервые в жизни, а потому особенно ценное.       Боль Вики ударила и по мне, пробила сердце, разорвала грудь. Её слезы кислотой пролились по моим венам. Но маска оставалась непоколебимой, как горный ледник.       Я уже собрался оставить её, как она вдруг снова повернулась, не пряча эмоций за гордостью, и сказала открыто и прямо:       — Ты можешь говорить, что хочешь, но мне ты не чужой.       Она глупа, наивна, импульсивна и чересчур бесстрашна. Я всегда знал, подмечал эти качества.       «Будь я послушной, не связалась бы с тобой».       Фраза, едва не вызвавшая улыбку. Тогда мне было на руку, сейчас же…       Нет, нельзя бояться, тем более за неё. Страх — пища для последнего Всадника. Смерти, того, при чьём имени Чума покрывается мурашками ужаса, который прячет за гневом. Вот и первая слабость Завоевательницы — собственный брат, но оно и понятно, ведь они идут друг за другом по мере возрастания сил, влияния и ущерба. Вот, почему Чума с таким рвением самоутверждается за счёт смертных и бессмертных — низшими существами легко и блаженно управлять, когда на тебя наседают высшие.              Вики же своим сумасбродством выбивает почву из-под моих ног. Но чем она безумнее, чем яростнее стремится бороться, в том числе и со мной, тем сильнее желание защитить, уберечь, открыться.       Рядом с ней я снова чувствую себя живым, хоть и огонь жизни во мне пробуждает злость и раздражение. Я намекал ей на свои истинные намеренья, убеждал стать хитрее, быть осторожнее, говорил, как с ребенком — всё без толку. Слишком упрямая, чересчур гордая, выше меры стремящаяся к справедливости. Мы противоположны, но в то же время одного поля ягоды.       Но Вики видит в союзниках злейших врагов, когда даже Люцифер всеми силами оберегает её, пытается взять под крыло, не обрушив при этом на себя подозрения Чумы. Я бы сделал это сам, но не могу. Не в том положении, чтобы так рисковать. А правитель Ада, с которым Вики не связывает ничего из известного Чуме, и который совсем недавно убил её отца, избавив тем самым от мук совести, больше всего подходит для роли её «господина». Но Вики видит всё в чёрном цвете, искаженно, неправильно, враждебно.       Люцифер нашел меня на крыше, когда Чума тайно покинула Школу. Воздух стал чище, и появилось время многое обдумать и передохнуть. Я сразу почуял его энергию, но не обернулся. Лишь сухо спросил, не отходя от роли:       — Где твоя рабыня?       В ответ прозвучал смешок:       — Спит в моей постели. Перед этим обругала меня, прокляла и назвала уродом.       Моя очередь усмехнуться.       — Знакомо.       — И не говори.       Люцифер, с опасением оглядевшись, подошел и сел рядом, свесив вниз ноги. Мы никогда не были друзьями или соратниками, но обстоятельства, порой, сближали даже непримиримых врагов.       — Ты догадался, почему я это сделал, — начал он без особого энтузиазма, а я лишь пожал плечами.       — Догадался. Спасибо за её отца. Ты в самом деле вырос за эти годы. Люцифер покосился на меня, криво и саркастично ухмыльнувшись.       — Ты про тот случай с Азазелем?       — Про отвественность за свои поступки. Не каждый бы поднял такой груз на плечи ради другого, по сути безразличного существа.       Я не смотрел на него, отвечал отстраненно и холодно, как и всегда. Но он изучил меня лучше, чем смогла Вики, живя со мной под одной крышей.       — Я думаю, ты знаешь, что когда-то она была мне небезразлична, — спокойно, но с затаённой злобой произнес демон. Я только хмыкнул, снова подметив его личностный рост над самим собой. Люцифер больше не боялся собственных слабостей, открыто говорил о них, стал увереннее, сильнее и сдержаннее.       — Прошлое в прошлом, — согласился я совершенно безымоционально, хоть и ощущал на себе настырный взгляд демона.       — Надеюсь, ты не думаешь, что я помогаю ей, потому что до сих пор не забыл или на что-то уповаю? Не хочу оставлять недосказанность и не знать, получу ли от тебя нож в спину в итоге.       — То же самое могу думать и я. Ведь если то, о чём ты говоришь, имеет место, у тебя есть причины таить обиду.       Люцифер скривился, почти злобно, поднялся, фыркнул.       — Я сумел принять то, что она тогда выбрала тебя. Понимаю, почему. Ты всегда такой честный и прямолинейный, а я то и дело катал её на эмоциональных качелях.       — Иногда лучше крутые повороты, чем безжизненный холод.       — Ты дал ей то, чего она хотела.       С этими словами он ушёл, а я так и остался смотреть в пустоту перед собой и вести неравный бой с собственными мыслями.       «Дал то, чего она хотела…»       А чего? Да и любила ли она меня когда-нибудь? Даже если да, теперь твёрдо решила отпустить: в её глазах и сознании. Но готов ли отпустить я?       Никогда не задавался этим вопросом, думая, что принял единственно-верное решение. На лице судьбы горькая усмешка. Сколько бы ни строил из себя «бездушную машину», я всё ещё не был мёртв. Меня не держало ничего рядом с Вики, и всё же… я хотел её. Не пошло и низменно, и даже не физически. А иначе… и теперь не сомневался, что искренне.       Но теперь она была мне чужой, ничем не обязанной, а потому свободной. И вольна сделать выбор, возможно, уже не в мою пользу.       В обиду её не дам. Разорву любого, кто попробует причинить ей серьёзный вред, но справлюсь ли с собственной ревностью, если однажды увижу свою Вики в объятиях другого мужчины?