witch hunter

Цветом белого крыла Жизнь твоя вновь соткана. О, ответь же мне, безумный, Юный странник Не твой ли там избранник Сидит, качаясь у воды?

      Грозные шаги, совсем не похожие на мягкий и ритмичный танец, который она когда-то исполняла. Девушка двигалась рвано, воя песню безликой боли, рассказывая всему миру о том, что с ней произошло. Несправедливость убивала все светлое, очерняла естество подобно краскам, нанесённым трепетными мазками на холст; хотелось поведать каждому о своём мучении, показать то, насколько ей плохо. Как в прошлом мягкая, податливая душа сейчас распадается на мелкие клочки, грубыми кусками отрываясь от плоти; рыдания рвут глотку на части, заглушая любой звук вокруг. Но она идёт, несмотря на огромную дыру в районе сердца, несмотря на предательство любимого человека, сжимая в грязных руках лоскуток ткани.       Некогда прекрасная, с высоким и горделивым станом — главная красавица своих краёв бежала, перепачканная в черной земле, пытаясь вычеркнуть из памяти удушливый запах гари. Но он давно смешался с ее кожей, врос в лёгкие, оставаясь там навечно. Маленькая деревня, бывшая домом, личным пристанищем — теперь являлась сборищем страшных врагов, готовых растерзать ее в клочья. «Люди глупы, Аглаида», — говорила ей мама, и только в этот миг она поняла истинное значение этих слов.       «Глупы и трусливы», — подговаривало сознание.       Клокочущая злость рвала и метала, заставляла хрупкие, не привыкшие к тяжёлой работе, руки трястись, а длинные пальцы сводить болезненной судорогой. Под ногтями — остатки почвы и жёлтой травы; она не помнила, как и когда взбиралась по тернистым тропам, карабкалась по вершинам, лишь бы выжить. Встретить новый день, подставляя бледное, веснушчатое лицо первым холодным лучам рассветного солнца, улыбнуться детям и мужу, но нет. Лес брал своё по праву, прогоняя чужаков, готовых навредить ему, вот только её он не тронул. «Природа может открыть большее, доверься ей», — старейшины в деревне поклонялись каждому живому существу, восхваляя даже пылинку на резных полках. Аглаида не понимала этого, усмехаясь с их безрассудности. Но, юная краса, кто же в итоге был большим безумцем? Ты, сбежавшая от мужа, или мудрецы, поклоняющиеся жизни? Ответ, вертевшийся на языке, она произносить не хотела.       «Тебе предстоит дальняя дорога, Аглаида, но помни: там, где есть начало, всегда будет и конец». Молодая, совсем юная, шаманка на тринадцатую луну предсказала ей скорую погибель и перерождение.       «Ну и где же твоё хваленое освобождение?»       Тогда, при небесном свете, она окропила её лицо настоем из заморских трав, завывая грудным голосом не то погребальную, не то свадебную песню. Кто же знал, что спасение её ждёт нескоро.       Она блуждала среди зелёных оков сутками напролёт, пыталась выйти из лабиринта, сотворенного природой, но чаща не хотела отпускать новую жертву. День смешался с ночью, неделя с месяцем, а выхода из золотой клетки нигде не было видно. Спасения ждать неоткуда — Аглаида поняла это через несколько вечеров бессмысленных скитаний, наткнувшись на старое пепелище. Видимо, не одна она попалась в ловко расставленную ловушку. На шестнадцатую зиму её сосватали за сына местного купца, слывшим тем ещё красавцем. Да, внешностью боги его не обделили, но душонка, как показало время, состояла лишь из гнили. «Не доверяй красивым мужчинам — их речи сладки, как мед, но намерения ядовиты, как созревшие плоды белладонны».       «Права, как всегда оказалась права». Она редко слушала наставления матери, никогда их не запоминала, пропуская мимо ушей, но не это. Оно врезалось в память острой стрелой и застряло там, напоминая о собственной глупости. «Получила то, что хотела».       О боги, как она была рада, как счастлива, когда выходила замуж! Когда её, облаченную в белое, с паутинкой кружев, платье, с росчерками гранатовых бус на груди, вели к жениху. Эту свадьбу вспоминали ещё долго, а зеваки поговаривали, что её, дочку простого пекаря, выдавали как ханшу, пируя в честь молодожёнов дни и ночи напролёт. Теперь же все это казалось далёким, таким чуждым, будто происходило вовсе не с ней. Она жаждала счастья, любви, о которой певуньи слагают легенды, для неё эта цель являлась главной. Осчастливить своего мужа, детей, подарить им столько заботы и нежности, что на целое столетие хватит, но нет. Её ребёнок, единственная в этом жестоком мире, отрада, сгорел в высоком деревянном тереме, оставшись там навечно. Так почему же повелительница-судьба настолько её ненавидела? В чем она провинилась?       Молодая, одинокая девушка бродила, не зная ни сна, ни покоя, пока не встретила её. Матерь всего.       Бабушка рассказывала в детстве, сидя перед деревянной кроваткой Аглаиды, о прекрасной, словно только что распустившийся цветок, женщине, которая могла исполнять любые желания. Её волосы — медь и золото, струились до самой земли, величественная осанка, какая подобает барским особам, глаза — чистое голубое небо, а благодушие Матери не знает границ.       — Чем же тебя так обидели, блистающая во тьме? — значение собственного имени резало слух, хотелось воспротивиться: какая же блистающая? Сейчас она выглядела как оборванка из трущоб, нашедшая приют у богатой госпожи. Мать смотрела зорко, сидя на своём троне из полевых цветов и веток плакучей ивы, следила за каждым движением, будто выискивая что-то.       — Вы — Матерь? — её волшебный, тонкий голосочек, которым она пела колыбельные своей дочери, сейчас звучал до ужаса хрипло и надломлено, словно старые ставни в чертогах.       — Поняла-таки, — ароматы спелых персиков, голубики и малины окутывали, будто кокон, залезали под кожу, оставаясь там навечно. Аглаиде чудилось, что она, наконец-то, попала домой. Слёзы катились по румяным щекам холодными дорожками, пока Мать успокаивала деву, гладила по голове, приговаривая, что все обязательно сложится хорошо.       — Хочешь отомстить своим обидчикам?       Всего одно предложение, произнесенное вслух, вселило такую веру и надежду в Аглаиду, что горы и реки не казались помехой! А прошлое, угрюмое существование канули в лету.       — Хочу, — она просипела, шмыгнула остреньким носом и подняла преданный взгляд, — до дрожи в руках хочу.       — Хочешь, чтобы праведный огонь помог тебе? — в глазах танцевали языки пламени, горяче-обжигающего, прямо как в печи.       — Хочу, Великая, больше всего хочу! — о, никто не может представить то, как Аглаида жаждала мести. Как хотела задушить собственными руками мужа, смыкая тонкие пальцы на крепкой шее, но для этого необходима сила.       — Пожертвуй своим бренным телом, — Мать подхватила её за подбородок, — тебе оно больше не нужно, краса.       — Я сделаю всё, что угодно.       — Так сгори в моём пламени, чтобы переродиться заново! Стань могущественной, покажи им, кто ты такая на самом деле! — Мать всего кричала, кричала от боли за дитя, подло выставленное за порог. Казалось, в это мгновение время остановилось, замерло, словно море в самые стойкие и буйные морозы. Аглаида ощущала, как плавилась ее кожа, кости, но терпела, ради мести за себя и своего ребёнка.       Так появилась первая ведьма.       Минхо захлопывает старую, малахитового цвета, книгу, обводит пальцами переплёт ласково, и поворачивается к затихшим младшим. В его комнатушке, крайней в их доме, ютилось, по меньшей мере, пятнадцать пар любопытных глаз. Они внимали его слову, слушали с упоением легенду о сотворении великой колдуньи.       — Минхо, — самая старшая из них с придыханием произносит, — а где она сейчас? Где первая ведьма?       — Никто не знает, — он зябко проводит плечами, сильнее кутаясь в меховую накидку — весна в этом году не радовала погодой. Непрекращающиеся дожди, вечный звон капель и грязь — в такие дни невозможно было проводить обряды, совершать поклонения Матери, лишь сидеть в собственных покоях, изучая старинные письмена. Совсем скоро их ожидает обряд самосожжения. Его, как и остальных ведьм, достигших девятнадцати зим, посвятят в тайные постулаты, откроют им пути возможного будущего, и, что самое главное, приумножат колдовскую силу. Но Минхо, юный и очаровательный Минхо, жаждал совершенно другого. Поговаривали, что только избранным, перед смертью в огне, открывалась дверь в мир судеб. Человек, который покажется ведьме в эти секунды, станет для неё началом всего. Хваса утверждала, что фортуна любит жреца, поэтому для него предсказание сулит светлую и безоблачную жизнь.       Но почему же сердце чувствовало неладное? Почему же приближение значимого обряда вызывало в нём столько противоречивого? И радость, от скорого события, сменялась нечто зловещим, таким, от чего по коже пробегали предательские мурашки. Интуиция Минхо, к его глубокому сожалению, никогда не подводила.       Дверь приоткрывается с тихим скрипом; в воздухе чувствуется запах вишни и благовоний, глава ковена проходит вальяжно, останавливаясь напротив злостных прогульщиков. Сыльги, облаченная в платье из красного бархата, выглядит величественно, будто настоящая княжна, с недовольством посматривая на юных ведьм. Золотые украшения переливаются в лучах закатного солнца, играются зайчиками на белых стенах, устремляясь к самому потолку. Жрец виновато улыбается, готовясь защищать нерадивых учеников.       — Ты опять их балуешь, Минхо, — она цыкает, вздернув аккуратный носик, и проходится легкой поступью по горнице, — им положено быть на занятии с Хвасой.       — Балую, — он подмечает кротко, — но и об отдыхе забывать нельзя, не так ли, глава?       Её каблучки звонко стучат по полу, словно ритуальные колокольчики; она складывает руки в замок, останавливаясь напротив провинившихся.       — Отдых — это хорошо, вот только он не защитит вас в случае чего, должны же понимать, — ее голос, обманчиво мягкий, как пуховое одеяло, бьет похуже железных стрел и прутьев, — живо все на улицу! Чего расселись? — Сыльги, для пущей убедительности, топает ножкой, стараясь напустить на себя вид грозной главы. Минхо, как никто другой, знает, насколько добросердечна девушка к младшим ученикам и ученицам, поэтому ее потуги казаться строгой, встречаются со снисходительной усмешкой.       — Смешно тебе? — она лукаво щурит глаза, наклоняясь ближе к жрецу; венец, сотканный из парчи и отделанный разноцветными бусами, роскошно блестит, напоминая о добрых девицах из детских сказок.       — Смешно, — он отвечает незамедлительно, наблюдая за быстрыми сборами учеников, — я же знаю, как ты их любишь.       — Естественно, — она кивает, — все в шабаше — моя семья. Вот только, — Сыльги притворно грозит пальчиком, — спуску никому не дам!       Минхо понимает, что жизнь в этих небольших, по сравнению с другими, хоромах ведьм, — благословение богов, не иначе. Здесь, в гиблом месте, где реки иссушаются, а топкие болота встречаются на каждом шагу, где ритуальные костры горят ярче всех прочих, — он нашел своё предназначение.       — Давайте-давайте, быстрее! — Сыльги ворчит, подгоняя суетливых ведьм. — Надо успеть, а не то Хваса вас наругает!       Храбрый отряд уходит из горницы с опущенными головами и тихими, удрученными вздохами; все же Хвасу — строгую и беспринципную, они боялись до жути. Особо смелые про неё пускали байки, мол попадитёсь Пресвятой Марии после полуночи и сгинете сразу же, как снег в преддверии весны. Эти присказки никто не рассеивал, потому что их главной героине до одури нравилось, пусть пугаются, ей-то что? Авось, заручится нужным авторитетом.       — Глава, — она поворачивается к нему, заинтересованно выгибая черную, будто смоль, бровь, — я сегодня иду за сборами, запасы трав пора пополнить.       — Да-да, конечно. Вернёшься к полуночи?       — Естественно, не хочется ворочаться обратно в полной темноте да ещё и по грязи, — он брезгливо морщится, пряча руки в карманы свободных брюк.       — Тц, ты как благородная барышня, Минхо, — Сыльги весело смеётся; морщинки в уголках глаз собираются маленькими созвездиями, — вечно боишься замарать свои белые ручки.       — Уж не благороднее Вас, — он передразнивает её, встаёт с удобного кресла, готовясь собирать вещи и, на всякий случай, снадобья для первой помощи: кто знает, что его поджидает в глубинах Волчьего леса?       Льняную, сшитую собственными руками, занавеску колышет весенний ветерок; ведьма втягивает носом влажный воздух — после заката начнётся дождь, значит, надо успеть до него. Вдалеке слышатся первые росчерки грозы.       Над верхушками деревьев кружат сизые вороны — вестники скорейшей гибели. Минхо зябко ежится, зарываясь, словно воробушек, в иссиня-черную накидку. Сегодняшняя вылазка не предвещает ничего хорошего.       «Плохой ветер. С востока дует».       Лужи, коих здесь оказалось немало, он ловко перепрыгивает, ища заветные травы да корешки. Звенят в глуши леса разноцветные бусины, нанизанные на обереги, слышится копошение мелких зверьков; с приходом нового времени года природа ожила. Минхо, сколько себя помнит, любил пристанище леса, его необъятные просторы, а затеряться в них — раз плюнуть. Именно тут он ощущал долгожданное уединение.       Хлоп-хлоп.       Юная голубка взлетает с грузного дерева рябины, задевая лапками пару ягод; они катятся прямо к ногам Минхо, пока птица уносится вдаль. В небе — свинцовые тучи, которые едва тронь — польётся прозрачная вода, прямо как на летнее солнцестояние.       «Не хватало ещё под ливень попасть».       Волшебные травы находятся не сразу, словно духи-проказники спрятали их подальше от любопытных глаз, отгораживая от людей. Мерцающий папоротник, легенду среди мира обычных смертных, он находит недалеко от зелёной опушки, радостно потирая ладони: удача ему благоволит.       «Как раз пригодится для снадобий Минни, она давно просила».       Растение попадает в плетёную корзинку к другим ингредиентам, аккуратно сложенным вместе. Он бродит по округам ещё несколько часов, пока поспешно не собирается обратно: первые капли падают на землю внезапно; они стучат по листве, вторя песне утренней росы. Минхо бежит, словно ребёнок, сжимая в руках собранные упорным трудом соцветия, задорно улыбается, когда вода спадает с его волос. Никто не представляет то, как бы ему хотелось продлить этот миг, заковать в изумрудную шкатулку, чтобы наслаждаться одинокими вечерами. Своё прошлое бурчание по поводу дождя он старательно избегает.       Тогда Минхо еще не ведал, что этот день станет последним в его личной гавани безмятежности и спокойствия.       Совсем скоро предстоит искать новое пристанище.       Совсем скоро начнется весенняя жатва.