Жизнь как болезнь

Тихая, спокойная жизнь. Без надуманных драм, высосанного из пальца горя и страданий. Размеренные дни, бесконечные часы на работе сливаются в один день, как копия, снятая с копии, которая в свою очередь является копией ещё одной копии. Как Аяксу кажется — от бессонницы. Недосыпание туманит разум, Чайльд перестаëт различать лица людей: почему его девушка говорит доделать отчёт, а начальник спрашивает, что приготовить на ужин? Иногда парень не мог думать ни о чем, кроме сна. Его сон, который кончился вчера, а ещë один завтрашний день не рождается вновь. Сон, который теперь загнан в тень его сознания и больше не прийдëт, никогда. Наверное, это единственная драма, единственная плешь, ложка дёгтя, палка в колесе, что существует параллельно идеальной жизни Тартальи. Работа, дом, работа, дом, работа, дом. «Что ты сказала, милая? Хорошо, мы посмотрим новую стиральную машину на выходных, ладно?» Дом, работа, дом, работа, ландромат, дом, работа, ландромат, Чжун Ли… Неправильно, что мужчина вмешался в его размеренную, тихую, спокойную жизнь. До ужаса скучную, унылую, изнурëнную, одинаковую, тоскливую, жалкую? Неправильно ведь, постоянно переспрашивает себя Аякс. После работы она позвонила Чайльду и напомнила забрать вещи из прачечной. Он сказал: да, дорогая. Или да, милая. Или да, любимая. Или да, да, да, да, да. Кажется, он сказал… И после работы Тарталья зашёл в ландромат. Потребовалось несколько минут постоять, оглядывая миллионы рядов стиральных машин и сушилок, прежде, чем удалось вспомнить, где нужная ему. Парень подходит к ней и внезапное осознание того, что она пуста, ударяет по мозгам. Аякс оглядывается в глупой панике, сразу же замечая свои брюки с орнаментом 'клетка' от INCOTEX, изысканные серебристые джинсы от Brooks Brothers и элегантные, простые, как день, но от этого не менее завораживающие мужские трусы Calvin Klein в нескольких экземпляров в разных оттенках синего. Тарталья глазом моргнуть не успевает, причем несколько раз, и когда за грязным воришкой его трусов и дорогостоящих брюк закрывается дверь ландромата, рыжий срывается на бег. Чëрная ругань летит поганцу в догонку: он бежит, а за ним струится сигаретный дымок, и падает на землю черный пепел, как пыльца какой-нибудь сказочной феи. Боже, он бежит, даже не оглядывается, но показывает парню непристойные жесты то одной, то другой рукой, из-за чего парочка любимейших и драгоценных трусов Чайльда оказываются на полном всякой заразы асфальте. Аякс закипает закипает злой обидой, которая тут же растворятся в нëм, мешается с раздражением и желанием вмазать ублюдку, из-за которого ему пришлось устраивать нелепый вечерний марафон. Он бежит, останавливаясь, чтобы подобрать нижнее белье, а после этого продолжает бежать дальше. Ноги режет раскалённая кочерга и они всë сильнее тяжелеют с каждой секундой, Аякс пролетает поворот на бегу, по неосторожности врезаясь боком в холодный столб. Из покрасневших глаз ручьями летят вниз слёзы, грудь горит, а кровь разрывает внутренности, режет плоть и кипит, хоть сейчас разливай по чашкам и опускай в неë пакетики молочного улуна. Так долго и быстро Чайльд не бегал со времен средней школы, а неизвестный оказывается всё дальше и дальше от парня, не сбавляя темп, а до ушей Тартальи доносится укоризненный басистый смех. Это провокация, его дело — глупо поддаваться на интригующий вызов неизвестного мужчины, который, видимо, атлетически сложен и невероятно хорошо бегает. Они бегут целую вечность: мимо толп людей, у которых, к его удивлению, одинаковые лица, мимо стоящих в пробке машин, сквозь крики разъярённых водителей, да простит Чайльда бог, но этот засранец прыгал по капотам, и парню ни в коем случае нельзя было его упустить. По подземным переходам, перепрыгивая ступеньки, мимо улиц и домов. Нормальные строения всë же заканчиваются, и мужчины направляются прямиком к умершим районам города. После такого урока физкультуры Тарталья ни в жизни больше не перейдëт с шага на бег. Мужчина замедлился, потом и вовсе остановился, возможно, поддаваясь Чайльду, или потому что они пришли к, по всей видимости, его дому. Аякс, не сумев совладать со скоростью, налетает прямо на него, но для него парень — маленькая бабочка, или безобидная божья коровка, или беспомощный птенец, или сразу все. Тарталья с остервенением глотает желанный воздух, ещё, ещё! Лёгкие наполняет газ, и, о боже, какой же наступает экстаз. Парень еле держится за него, когда мышцы ног и рук наконец начинают гореть адским огнём. Аякс теряется в темноте ранней ночи, и только свет окон домов показывает его лицо. Мужчина с самодовольной улыбкой смотрит, как рыжий корчится, являясь больной старой собачонкой при смерти. Оба выглядят как параллельные прямые: темноволосый одет в базовый наряд офисного клерка, для Аякса же эта одежда стала второй кожей. Но они не одно и тоже, человек перед ним выглядит так, будто способен в один присест проломить парню череп, а труп пустить на удобрения как эсэсовцы в свои культовые сороковые. Когда Чайльд немного насытился свежим ночным воздухом, и перестал походить на больного астмой, мужчина сказал ему: — И зачем же ты так долго преследовал меня? — он издал маленький смешок, видимо, пребывая в хорошем настроении. — Ты украл мои вещи, и я хотел их вернуть, — сказал Аякс, между каждым словом делая громкий вдох. Мужчина смотрел на Чайльда сверху, как на полного придурка, и рыжий заметил нотки недоумения. Темноволосый не переставал улыбаться и лишь хмыкнул, пожав плечами, открыл дверь в подъезд, в личную бездну, в мир травы и антисанитарных условий, ни в каком виде не пригодный для проживания здесь здорового человека. Может, он так пригласил парня войти, но что с приглашением, что без, Тарталья обязан был оказаться внутри. Ради своих драгоценных вещей. Аякс придëт домой, и что скажет его будущая жена? Во всяком случае неважно, что скажет она, ведь парень ответит: да, дорогая. Или да, любимая. Или да, милая. Чайльд наивно думал, что мужчина сразу отдаст вещи, как только он попросит, ведь тот поймал его с поличным. Они прошли по коридору. Аякс думал, что мужчина зайдет в одну из дверей, и там он увидит милую квартирку. Они проходят в конец коридора, к лестнице, парню противопоказана любая физическая нагрузка. Чайльд совсем не удивлëн, что нога в поцарапанном и пыльном ботинке соскальзывает со ступени. Мужчина вовремя оказывается слишком близко, непозволительно близко для едва знакомого человека, подхватывает за талию, подхватывает за талию, но руку убирать не спешит. Он растягивает время будто резинку, заглядывает в ярко-лазурные глаза, наслаждаясь моментом и растерянным лицом Аякса. Он душит сильнее, чем липкий воздух во всëм помещении. Думал, мужчина поднимется наверх, откроет ключом одну из дверей, и там он увидит милую квартирку, успокаивая этим свою разбушевавшуюся фантазию. Они спускаются вниз по изрисованной граффити лестнице, на цокольный этаж, где стоят пара стиральных машин, и не факт, что хоть одна из них работает, а рядом с ними ютится перекошенная напольная сушилка. Аякс думал о розовых пони, цветочном поле, беззаботности, и радуге, о чëм угодно, что хоть капельку лучше этих развалин, именуемых домом. Брюнет пинает старую деревянную дверь, в которой даже нет отверстия под ключ, с которой облезла краска, а сама она почти слетела с петель, и Чайльду прямо в лицо обдаёт запах беззакония и облака дыма. Аякс думал о пони, которые срут радугой, он думал поскорее забрать свои вещи, он думал, что хочет домой. — Господи, как же мне страшно… что за наркопритон, — парень бормочет с разочарованием и недовольством. Пони, радуга, цветочки, безмятежность. Мужчина даже не оборачивается, даже ухом не шевелит, и уж тем более не отвечает. Аякс — радужная добрая пони, это лучшее, что он может придумать, находясь здесь. Пока они идут в направлении неизвестной комнаты, Чайльд заглядывается на спину мужчины, мышцы упираются в ткань белой рубашки, позволяя рыжему как следует рассмотреть необычную картину. Мужчина ведëт его дальше, он непристойно живой по сравнению с Аяксом. Чайльд берёт количество выпущенных машин (А), умножает на вероятность отказа (В), и умножает на стоимость улаживания конфликта без судаю. А умножить на В умножить на С равняется Х. Если Х больше затрат на доработку, то машины отзывают и никто при этом не пострадает. Если Х больше стоимости отзыва, то компания ничего не делает, сколько угодно затыкая деньгами рты семьям пострадавших. Ежедневная рутина такого рода, отнимает меньше сил, чем этот мужчина за пару минут своего рокового присутствия в обществе Тартальи. Нахал не собирается предпринимать никаких усилий извиниться или компенсировать ущерб моральному здоровью парня. Он сбрасывает любимые вещи парня на грязный стол с остатками еды и использованными не один раз одноразовыми тарелками, и наконец докуривает эту несчастную сигарету, которую он смаковал на протяжении всей их пробежки. Я розовая пони, думает Аякс. По отсутствию фильтра, он сразу понимает — самокрутка. — Я не здесь, господи. — рыжий звучит отчаянно. — Верни, пожалуйста, мои вещи, и я отправлюсь домой, и больше тебя не потревожу. Экскременты пони похожи на радугу? Брюнет внезапно поворачивается смотрит на парня, в его глазах разбегаются черти, а чудной янтарь разгорается пожаром. Смотрит не переставая, как точно не делают прохожие на улице. Аякс начинает сомневаться, что точно не знает этого мужчину. Уже становится неважным, кто чем срёт, он просто хочет домой. — Мне всё равно, дороги эти вещи тебе, или нет. Я сплавлю их все в секонд, и дорого они не обойдутся. — мужчина говорит это в привычной манере, не догадываясь, что рыжий в любой момент может сорваться на слëзные мольбы. Он на глазах у Чайльда вырывает страницу из газеты, высыпает рядом табак, или что-то похуже, парню до этого дела нет, и начинает скручивать огроменную сигару. — За всю эту кучу — он кивает на неё, при этом продолжая неотрывно и бестактно пялиться парню в глаза. — я в общем получу около тридцати баксов. Сраный воришка, говорит Аякс, но он опять смотрит на него, как на сумасшедшего, и будто ждёт ответа. Розовые пони на лугу скачут в его глазах, пока мужчина смотрит на него, и даже не опускает взгляда на самокрутку. Он достаёт зажигалку из кармана потëртых чëрных брюк, но не разрывает зрительного контакта, зажигает сигару, и внутри Чайльда будто расползаются сотни, миллионы сотен солитеров Taeniarhynchus saginatus двум с половиной футам в длину и полторам дюймам в диаметре. Мужчина впивается своим взглядом глубоко в душу, и мерзко копошится в ней, доставая чужие потроха одними только глазами. У пони выпадают глаза, и начинается кровавая баня, с расчленением цветочков и содомитской оргией бабочек, повсюду страх, болезненные страдания и смерть. Аякс просто хочет домой, в свой привычный кондоминиум. — Не ссы, как девчонка, а то я без вскрытия вижу, как твои внутренности дрожат. — даже наружность парня заходится в бешеном треморе, хотя тот не в состоянии это заметить. По полу ползают стаей маленькие таракашки, ползают так активно, что кажется, будто они строят город. Один особо смелый и большой, ползёт в сторону Чайльда, оказываясь рядом с его ногой, и Аякс… — Ты, блять, не визжи! Нельзя, чтоли, как человек, спокойно блять. — голова гудит от особенно громких звуков, но трезвым на свои пробежки мужчина не выходит, он принимает вынужденное смирение, продолжая дальше копошиться в тряпках. «Пожалуйста, пони, избавьте меня от образа ваших кровоточащих глаз. Некультурная скотина, убери свои прокуренные руки от моих вещей, прекрати делать вид, будто тебе интересны только они.» Аякс не может сказать это вслух, но, кажется, эти слова сразу же передаются в голову мужчины. Темноволосый всë равно не реагирует. Он плотно зажимает самокрутку губами и перебирает краденный вещи, окидывая оценивающим взглядом, то округляя глаза в удивлении, то присвистывая. Кажется, он сказал что-то вроде «да я на эти трусы себе машину куплю». Нестерпимо холодно из-за отсутствия отопления, но Чайльд продолжает неизвестное количество времени в ужасе стоять с роем тараканов под ногами и смотреть на какого-то чертовски красивого неудачника-наркошу без социальной ответственности, перебирающего люксовые вещи самых популярных и дорогих брендов. Его мобильник разрывается от нескончаемых звонков любимой девушки, Чайльд наконец набрался сил, чтоб управлять своим напуганным, как и разум, телом, и вытащил ревущую на всю комнату шайтан коробку из кармана рабочих брюк. Мужчина подходит бесшумно, будто не идёт, а парит, и лёгким взмахом запястья, крадёт из неказистых, трясущихся рук телефон, осматривая пару секунд, и нажимает на кнопку ответить. — Здравствуйте, миссис, эээ? — его голос как наждачка, грубый, но не скрипучий, немного хриплый баритон, который сейчас успокаивает парня своим звучанием. — Миссис Ньюман, да. Вы хотите знать, где ваш любимый муж? Мужчина буквально на мгновенье отстраняется от телефона и наклоняется к рыжему. Аякс может чувствовать усилившийся запах никотина, он полностью, с ног до головы провонял дешëвым куревом. Возможно, он вот-вот рассеется, растворится в воздухе от судорожного дыхания Чайльда. Парень сказал своё имя так, чтоб она не могла услышать его голоса. — Ах, Тарталья забыл вам сказать? Сегодня он остаётся ночевать у меня. Как, кто? — мужчина вживается в роль, и даже корчится обиженную гримасу.- Я же его лучший друг, мы с ним учились ещё в начальной школе. На цокольных этажах нет полноценных окон, по понятным причинам, но есть маленькие окна, небольшие в длину, но в диаметре как обычные, и Чайльду повезло, что здесь такое есть. Даже сквозь дым, висящий грозными облаками под потолком, выходящий понемногу через это ничтожное мелкое окошко, парень может удивляться глубокой ночи на улице. Когда он шёл в ландромат, было восемь с половиной часов вечера и солнце только собиралось на покой. Под стрёкот этих двух птичек рядом с ухом, Аякс, честное слово, начинает проваливаться в сон… — Уму непостижимо, до чего прогресс дошёл… А ты видимо богатенький, раз у тебя шайтан коробка есть. — мужчина хлопает его по плечу, как хлопают старых друзей, и своим низким голосом посмеивается. Тарталья смотрит исподлобья. Глаза наливаются кровью, а дух наполняется яростью. «Мы не друзья!» Слова эхом разносятся по всему помещению, отчеканиваются от стен, одетых в десяток слоëв местами рваных обоев. Дешëвые обои, набухающие на стенах предположительно гостиной: цветочки под полосками под цветочками под птичками под зелёной травкой. — Зачем орать то, бля?! — Как ты со мной разговариваешь, подонок? ты ничтожный бомж, а я… — даже если Аякс его таковым не считает, то его мозг воспламеняется от существования этого парадокса рядом с собой. — Если из-за тебя сюда припрётся эта старая маразматичная шалава, то- Парень даже слушать не желает, кто и зачем придёт. Я хочу свои вещи обратно, говорит Чайльд, и зачем ты разговаривал с моей девушкой, так ещё и как с подружкой-бомжихой, под стать тебе?! Хочется ему вмазать, и вот, мужчина уже корчится от смеха и боли. — Чëрт ты же… Ты двинул мне в ухо, ну зачем же так, — парень виновато смотрит на него, извиняясь глазами за свою неудачную попытку удара в челюсть. — Нет, не извиняйся, все нормально, Мужчина бьëт прямо в грудь, от удара Чайльд отлетает в шаткий стол напротив. Оцепеневшим взглядом парень, будто в замедленной сьëмке, наблюдает как всё вокруг теряет очертания, размывается в одно сплошное пятно, а грудная клетка и спина отдают жгучей болью. — Господи, вот это удар, — Аякс посмеивается. — Ты что, профессиональный боец или боксёр? Изо рта тоненькой ниточкой струится красная жидкость. Она тëмными бусинами капает на рубашку, образуя новый дизайнерский принт. Рыжий с радостью бы приобрëл такой дерзкий предмет одежды, будь на нëм бирка Calvin Klein. Бережно хранил бы эту рубашку в шведском шкафу, словно реликвию конвейерного производства. Чайльд никогда не дрался раньше. — Хах, неплохой удар, для такого тюфяка, как ты. — он неприлично пристально смотрит на Чайльда, но тот сейчас зол как никогда, чтобы заметить такое пристальное внимание к своей персоне и липкий, обтекающий взгляд. Самое четкое, что Тарталья может сейчас видеть — его лицо, возвышаюшееся над своим. Чувство собственной силы и гордости наполняет, когда парень видит, что он потирает щеку, в которую тоже прилетел удар, и весело кивает головой. Чайльд бессильно выдыхает и кряхтит, как это делают старые, пожëванные собачьи игрушки со сломанной пищалкой внутри, но на лице расползается довольная улыбка. Он резко садится, из-за чего всё темнеет и уплывает дальше и дальше, далеко за пределы его сознания и нынешних мыслительных процессов, оставляя четким только его гнилую, уже ненавистную ему, улыбающуюся рожу. Они оба стояли там, мужчина потирал шею, а Чайльд держал руку на грудной клетке, оба из них знали, что они очутились где-то, где никогда не были. Тарталья еще никогда не чувствовал себя таким живым. Ловя своим телом каждый удар, он норовит, неумело, но с чувственной силой, заехать мужчине снова. Желательно в челюсть. Было больно, когда на них упал стол, как подвернулась под ногу табуретка, которую Аякс совершенно случайно оставил инвалидом, лишив одной из четырёх ног, обронил стеллаж с порно-журналами и газетами, всё полетело на пол. Такое чувство радости он испытывал только на первый снег, в далеком детстве. Пара килограммов мятой бумаги становится их красной дорожкой, неизбежно было то, что они переберутся на кровать. Чайльд несколько раз махнул по нему, залетая кулаком куда только дотянется. Мужчина резко схватил его за волосы, и приложил несколько раз об стену. Кажется, у парня поднялась температура, и будет сотрясение мозга, может, даже, он сломал что-то, или у него началось внутреннее кровотечение, но Тарталья не испытывал сейчас никакого волнения. Ничего, кроме ослепляющего удовольствия, чувства, что он король этой жизни, он — владелец вселенной. Да, это глупые мальчишеские мысли, и скорее всего, завтра парню будет до безумия стыдно, но сейчас, под ощущением дикого экстаза, он вместо ответа, губами дотрагивается до руки, которая только что поцеловала стену с ним, или же его со стеной, не суть важно. Тарталья прикусил место соприкосновения своих губ с его кистью, и заглянул в глаза цвета мутного янтаря. У него много лиц, пожизненно преследующих Чайльда, потому он кажется невероятно знакомым. Мужчина наблюдает за них со всех сторон: из белых пятен-провалов и глубоких чëрных дыр в сознании, из отражения в осколках разбившейся любви. Он — выходец потаëнных мыслей Чайльда, его главных страх. Парень курил в жизни только один раз. Чайльд не знает, когда он успел, но он скрутил ещё одну сигару, размером с ладонь его, и растягивая удовольствие, смаковал все её прелести, раз в пару минут предлагая сделать затяжку и ему. Собственный голос тонул в серых тучах, собравшихся над головой, отскакивал от стен, от этого придурка, и Тарталья не слышал себя. Он не слышал ничего, кроме шума пещер в голове и завывания скользящих вдоль ледяных стен ветров. Они создают такой гул. Ууу, у-у-у. Сверху свисают сосульки, и Чайльд бродит по этой пещере, бесцельно, просто наслаждаясь песней ветра. Нежная, тихая песня остаётся вдали, как бы парень ни пытался до неё дойти, она продолжает звучать далеко и еле слышно, ангельский шепот. Пещера забирает его дух, обволакивает его, а Тарталья поглощает её. Синяки на теле волнами гоняют боль через его тело, и смешиваются с мелодией пещерных ветров, тихо-тихо. Холод касается его бледной плоти, но песня, хоть и продолжает звучать далеко, но гонимая ветром притрагивается ко нему, ненадолго даря тепло. — Бо-о-же, ка-ак мне-е хоро-о-ошо… — мужчина, лежащий рядом, тоже слышит это, и удивительно хмыкает в ответ рыжему. Дым сигарет развеивает красивую фантазию о ледяной пещере и благословление, и объятиях живой песни ветра. Он лежит и курит, ничего не говоря. Аякс надел его майку, она мне немного великовата, но так парень чувствовал себя даже свободнее. Всяко лучше, чем лежать почти картонной в рубашке. Даже шорты, что сейчас на Чалйьде, его. Он легко касается бока, поглаживает, и напоминает парню этим кого-то. Тут же даёт затянуться ему. — Меня так не педрили с начальной школы. — он тихо посмеялся своим баритоном, его голос — не наждачка, его голос — виолончель. — Как тебя зовут, — Аякс надеется, что он спрашивает, что голос не пропал, и губы двигаются, выплëвываея связные по смыслу слова, а не просто хлопаются друг об друга, как у рыбы. Если его девушка спросит, что это было, всё ли с ним хорошо? Тарталья ответит: да, дорогая. Или да, милая. Или он ответит: пошла нахуй… любимая? — Господин Чжун Ли. Но обычно меня зовут Чжун. *** Аякс вновь идëт в пристанище антисанитарии, тараканов, гнили, вони и не вписывающегося в эту среду придурка Чжун Ли. У рыжей головы никто не держит пистолет, грозясь вынести мозги, если он не придëт к нему снова, но обстоятельства вынуждают Чайльда возвратиться в уютно-нежный холод ледяной пещеры. Потому парень настраивается на прогулочный шаг, который всë равно с головой выдаëт его отвратительное состояние. Ещë немного, и Чайльд начнëт конкретно заваливаться вправо, прямо на ходу. Бессонница превращает его мозги в жидкую субстанцию, которая капля за каплей, медленно, вытекает через ноздри. Алая жидкость течёт через рот, по дорогому костюму, по брендовой рубашке и далее глухо стучит каплями по асфальту. Ни одно лекарство не помогает, а если и помогает, то его не хватает даже на три раза здорового, полноценного сна. Он не спал ни минуты уже четыре дня. Опять мир отдаляется и дух Чайльда покидает тело, он наблюдает за своей жизнью, а не живëт ей. Девушка пыталась ему помочь, бегала и делала всё, что Тарталья попросит, ведь если думаешь, что человек смертельно болен, то начинаешь замечать его. Но все её старания так и не оставили плодов… синяки под глазами, как бескрайние поля, но на них, к сожалению, не растут цветочки, а кровяное давление всё снижается и снижается, тянет его к земле, в землю. Тарталья ловит себя на мысли, что именно там ему придёт покой. Усмехаясь, представляет, как из него растут милые маленькие цветочки, расцветки зеленый-жёлтый-красный. А личинки, появившиеся на поздней стадии разложения, сжирают его внутренние органы, которые претерпели распад и приобрели форму кашицеобразной массы зеленоватой окраски. Аякс подходит к убогому клоповнику, думая, что он, вместе с этой улицей и районом, внешне не подходит Чжун Ли. На небе проступают первые звёзды. В подъезд может зайти каждый, но из-за неблагоприятного вида, этот дом врядли когда-нибудь обнесут. Прохудившуюся почти до бетонного скелета двухэтажку, обходят стороной даже малолетние искатели острых ощущений во время отдыха от учëбы в средней школе. Парень быстрым шагом идëт по скрипучему коридору, и спускается по лестнице в ад. Из самого пекла доносится какой то малоизвестный, удивительно нежный и спокойный рок, воняет травой, и бродит туман. Атмосфера вселяет в Тарталью ужас, но ноги сами подносят его к двери — к залу с котлами, где кипят и страдают души грешников. Не зря он оказался тут. Когда Аякс стучит уже пятый раз, и никто ему не открывает, он пинает незакрытую дверь, и она жалобно скрипит, болтаясь на петле, как листик на ветру. Парень, не разуваясь (в этой квартире снять обувь — себе дороже), делает обход по всем комнатам, удивляясь, что на него понадобилось минут пять, и в то же время он абсолютно не удивлён наличием диковинного хлама, мусора и тараканов в каждой комнате. Одна была закрыта, нормальной дверью, у которой даже имелось отверстие под ключ, и Тарталья решил не заглядывать туда, по причине сильного запаха запрещенных веществ. Веществ, которые он сам впервые попробовал неделю назад. В первый раз в своей квартире, Чжун Ли, по ошибке, принял парня за очередного одноразового идиота и сказал Аяксу, что выращивает чай. В итоге, всё и Тарталья в добавок, возвращается к истокам. Рыжий одиноко стоит посреди кухни, обескураженно сжимая серый пиджак от Norton & Sons. Он в квартире — совершенно один. Музыка продолжает играть из старых колонок, а они в свою очередь то шипят, то заглухают, то кряхтят и кашляют. Surrendering to the Sunset — Steve Gabry, название песни и исполнителя Чжун Ли произнëс как-то между их совместным курением самокруток и рассматриванием журналов с уже неактуальными сплетнями про голливудских звëзд и забавными статьями от лица внутренних органов. Аякс не может произнести это вслух, несмотря на то, что парочка английских слов вертится и исполняет сальто на его языке. Он не заговорит словами Чжун Ли, хотя бы из-за отсутствия некоторого китайского акцента. Хотя бы из-за навязчивых мыслей о голосе и вечном образе этого мужчины. Тарталья не замечает смены композиции на следующую, из ниоткуда взявшееся соло на гитаре разрывает трещащую по швам голову Аякса, пока тот надеется, что у них с мягкой постелью и здоровым сном будет случка в ближайшее время. Парень хватается за голову, понимая, как же всё это глупо и позорно. Он присаживается на барный стул, похожие Чайльд видел в ночном клубе, откуда он, видимо, и был украден. Длинные ножки покрыты непонятной засохшей субстанцией, красная обивка протёрта до дыр и, пародируя человеческие внутренности, поролон вылезает наружу. У него самого сейчас всё, что внутри, окажется снаружи. Долго сидеть у Тартальи не получается, поскольку по ноге пробежал таракан. Он судорожно дëргает ногой, дабы сбросить с себя мерзкую животную тварь, что проживает в разных уголках квартиры Чжун Ли, вместе со своими отвратительными собратьями. Чуть запоздало, Аякс давит насекомое подошвой лакированного ботинка, но тут же раздосадованно кривится, из-за того, что любимые туфли, возможно, испачканы размазанными внутренностями таракана. Теперь хочется вылизать всё помещение от пола до потолка, чтобы загладить вину перед своей бедной обувью и Чжун Ли, чьë жилище сегодня стало на шаг ближе к наименованию кладбищем для надотряда тараканообразные. Сначала парень подобрал все лежащие на полу вещи. Несло от них адски, некоторые шмотки, походу, провели на холодной плитке больше месяца. Тряпки вошли в симбиоз с покрытием пола, они в свою очередь промëрзли из-за отсутствия как такового отопления, а кафель перенял липкость и вонь от груды вещей, разбросанных по всему дому. Дешëвая, а может и краденая плитка обескураживает Тарталью тем, насколько странно она положена. Клал её, по видимости, кто-то не в трезвом уме и здравии, ибо то один квадрат становится ромбом, то линия смещается влево, то вправо, то вообще плитка переходит в линолеум, а местами даже в голый бетонный пол. Благодать, думает Аякс, продолжая подбирать грязные вещи. Он криво улыбается, видя все свои шесть белых рубашек на полу, ещë и в предсмертном состоянии. Тарталья подобрал каждый носок, футболку, рубашку, штаны и даже трусы. Квартира сразу стала выглядеть раз в десять лучше — теперь хоть не споткнёшься о кучу слипшихся, от разнообразных жидкостей, вещей. Мужчина с которым рыжий связался — бытовой инвалид, либо ему просто безразлично где копошиться, собирать дерьмовый антиквариат и выращивать траву. Чайльд сложил всë в корзину, и вынес к двум стиралкам, что стояли чуть поодаль от места обитания этого грязного животного. К его удивлению, обе машинки оказались в рабочем состоянии, так что парень вогрузил туда столько, сколько смог, полностью забивая барабан. Цветные вещи в одну, белые в другую, а черные вещи в нетерпении ждут своей очереди. Возможно, если б они умели говорить, они бы поблагодарили Аякса за ангельское обращение с ними, впервые, за свою недолгую промышленную жизнь. Хотя, он редко слышит от кого-то слова благодарности. Чайльд вернулся обратно в квартиру, оставив корзину с черными вещами на полу, рядом с ржавеющими по бокам машинками. Парень значительное количество времени бродил, в поисках метлы, сквозь оставшиеся горы мусора и не только. Наконец, он нашëл её в ванне, за унитазом, у которого сломан бачок. Занимаясь делом, Тарталья не заметил, как летит время, и вещи уже постирались. Значит, прошло уже где-то два часа, и это осознание его потрясло. за это время я сумел собрать метлой всё, что можно ею собрать, мусорный бак наполнился молниеносно, и я, закинув стираться оставшееся черное белье, вышел выкинуть мусор. Глядя в пол предполагаемой гостиной, парень закуривает и присаживается на диван. Он неуклонно ожидает Чжун Ли, сигарета всë не кончается, и не начинается новая. Дыму некуда деваться, и он никотиновым куполом собирается под потолком, окрашивая уже давно не белое покрытие в более тëмный оттенок грязно-жëлтого с примесью серой копоти. Сваливаясь от усталости, Аякс думал, что наконец провалится в сон, и закрыл глаза… но через три секунды он смотрит в потолок. И всякий раз, как я пытаюсь закрыть глаза, они открываются через несколько секунд. Надолго забыть про нереальную усталость невозможно, и снова Чайльд полу лежит, думая о пони и радуге, конечности не гнутся под слоем синяков и ссадин, а возможность лечь на спину приравнивается от средневековой пытке. Он пугается, когда скрипит дверь, и на смену испугу мигом приходит облегчение. Парень слышит, как Чжун Ли присвистывает, и говорит ему что-то. — Хера, спасибо за уборку. Хорошо, что я за пивом заскочил перед твоим приходом.- садится рядом, на потрёпанный жизнью диванчик, и с лёгкой улыбкой протягивает бутылку холодненького. Чайльд сразу же присасывается к горлу, на пределе своих сил совершает пару больших глотков, и пиво начинает греть изнутри, расслабляя. Походу, мутное пойло из бутылки, ранее неизвестной Тарталья, делает его ещë и смелее, потому что он даже не замечает, как схватил мужчину за руку и ведëт к кровати. В голове снова гуляет ветер, и холодные пещеры, со свисающими с потолка сосульками, дают почувствовать себя настоящим. Аякс пытается изнурëнно вникнуть в какие-то слова Чжун Ли, гармоничные на фоне звуков орущего телевизора соседки сверху. Не-е оста-навлива-айся-а-а, боже-е… Мужчина делится с ним сигаретой, и Аякс, немного пьяный, чувствует себя свободным от всего. Он умер, и родился заново. Грядущий сон обнимает его нежно и сладостно. Чайльд просыпается идеально бодрым, от шикарнейшего сна. Даже не дожидаясь, пока проснётся этот урод, ибо помнит, чем в прошлый раз окончилась такая ночевка. От раздражающих воспоминаний, парень пинает Чжун Ли под зад, а он недовольно мычит в подушку, придурок. Аякс молниеносно собирается и покидает этот сраный клоповник, направляясь на работу. Вчера он специально поставил мобильник на беззвучный. Тарталья приходит на работу, и сразу, как он занимает сидячее положение, ему говорят переделать отчёт его коллеги, потом ещё один, ещё один, ещё и ещё… Рутина поглощает парня и высасывает душу, забирая с собой уверенность в завтрашнем дне: после рабочего дня он как выжатая мочалка, только что слёзы лить и годен. Тарталья возвращается домой, его любимая спрашивает, где же он был, почему не отвечал, что с его видом… боже, Аякс хочет, чтобы она уже просто заткнулась. Делает, что лёг спать, а позже делает вид, что спит, на протяжении всей ночи. Он понял алгоритм, вошëл во вкус видеть одно и тоже — солëные слëзы и синяки на бледной коже своего лица. С каждым днём Тарталья выглядел хуже и хуже: перестал носить пиджак, на лице то и дело расцветали лиловые синяки или яркие кровоподтеки, рубашка была не поглажена, а на брюках пятна от чего то жирного и, кажется, горчицы. Вместе с его внешним видом, ухудшилась и посещаемость: и работы, и дома. Зато высыпался Чайльд ежели не каждый день, то в 70% из ста, даже если спал в ночь по два-три часа. Рыжий понятия не имел, как Чжун Ли заставлял слышать его песни пещер, но Тарталью это не особо волновало, пока эти пещеры дарят неимоверный экстаз и продалжают укладывать его спать, не давая воспаляться и набухать месту под поверхности нездоворо-красных, от недосыпа, глаз.Крепкий, здоровый сон — райское место, черт его дери. Аякс проживает унылые дни только ради возвращения в клоповник. Аякс не может выпустить сигарету из рук. Парню постоянно хочется курить, и он смакует по три пачки в день. На работе ему делали замечание, и не раз, но все слова проходят сквозь его голову, впитавшую в себя копоть его пустых мыслей. Жаль это слова, а не пули. В нëм вас острее и острее, крепчает, растёт нужда… нужда в Чжун Ли. Даже говорить не стоит о том, как изговнились отношения парня с недоженой. Её, видите ли, волнует, куда Чайльд ходит по ночам, а возвращается подбитым, и: «дорогой, тебя как будто машина переехала!» Он даже не отвечает ей ничего, а в голове у него детские считалочки и хайку собственного сочинения, но вместо добра, любви и веселья, перед глазами стоит кровавое месиво. Радужные пони устроили резню. Каждая ночь не с ним — невыносима, а образ мужчины все равно подстерегает его везде, напоминая о себе привязавшимся к парню противным запахом курева. становится той самой маленькой деталью, что рушит всё. Чжун Ли — его спасение и наказание. Унижение, постоянное ощущение своей никчёмности и ненужности — вот, что Чайльд ощущает с ним. Парень ненавидит его, телом, душой, разумом, всей своей сутью. Но то, что Чжун Ли заставляет чувствовать его, когда Аякс приходит к нему со своей уёбищной работы, как мужчина водит его по невероятно чарующим ледяным пещерам, затмевает все унижения и издевательства жизни. Иногда Аякс боится, что это всë был сон. Желает избавиться, ради бога, от невыносимой тревоги, ставящей его на ноги, будоражащей каждый уголок полуживого сознания ударами плотно сжатых кулаков.