Вожделение

От врагов к возлюбленным.

Первый их контакт — драка в кабинете. Не то чтобы драка, а, скорее, избиение — тяневские габариты в сравнение с шаневскими не идут, — но на разбирательствах с учительским составом они предпочитают называть это именно так. Равно как простое недопонимание — ограблением. Рыжий обещает себе ненавидеть до конца жизни, когда видит на соседней кровати в интернате знакомое лукавое лицо, одна улыбка на котором жжёт цветами-синяками под одеждой.

Тянь клянётся превратить чужую жизнь в Ад на земле за те месяцы, которые будет коротать здесь.

Они даже не лгут: первые дни всё правда складывается именно по созданному ими плану, но потом в игру запоздало включаются Боги (как местного масштаба, так и Вселенского). И приходят причины соприкасаться значительно чаще, чем случайно в коридоре. Обстоятельства почти вынуждают находиться рядом лишь через месяц — тогда же мрак на душе Тяня сменяется мистически-нежным желанием разузнать получше не только интернатные загадки, но и соседа. Тому на осознание требуется больше времени — примерно в два раза. Это тоже не то чтобы невзаимность, просто небольшое неумение Рыжего видеть эволюцию в чувствах от страсти вмазать до страсти раздеть. Поэтому официально он говорит себе, что вляпался, лишь через два месяца после Тяня, в то время как понимает это подсознательно даже на день раньше. Они не дают друг другу и шанса даже после первой ночи вместе — той самой, особенной, когда Рыжий открывается незнакомо отчаянно, — и продолжают решительно делать вид, что ничего не произошло. С одной крохотной проблемой — произошло слишком многое. А потом происходит ещё — после междоусобиц и драк, жара, дерзости, риска взрослеть, или умереть навсегда молодыми. Происходит откровение: неозвученное и отрицаемое всплывает на поверхность на выдохе. И второй близкий контакт тел. Тоже происходит. На излюбленной крыше, слегка влажной утром, они целуются и прижимаются друг к другу, учатся через касание губ передавать доверие, заботу, важность, окончание вражды. И неловко разрешают пробовать снова, ошибаться, сталкиваться зубами, повторять вне крыши — на диване в библиотеке, в окошке исповедальни, в кровати перед сном, сквозят доверием и непозволительным спокойствием. Тот неловкий контакт запускает цепочку новых повсюду, случайно и нарочито, легко и со смыслом, тайно и опасно-демонстративно — почти по лезвию ножа. Вся важность умещается в ладонях и мелочах теперь общего быта, когда контакт тел становится вынужденным и повседневно-домашним. Пока выпускной, темнота и шторм не настигают одновременно с мыслями о большем. Развитие отношений начинается с дымки опьянения от запахов травы в холле — наверное, общение с раздражающими своей несуразностью торчками даёт о себе знать, потому что мысли очищаются и былая флегматичность теряется в возбуждении и жгучем желании. Вожделение — сильное чувственное влечение.

И с этим решительно хочется спорить.

Вожделение — редкая форма страсти с невыносимой потребностью обладать. С потребностью уматывать с общего, чуждого для неприятных, веселья в комнату, не приглашать впервые остальных на вечер музыки с украденным магнитофоном, поставить “Young and Beautiful”. Глубокий волшебный голос Ланы Дель Рей растворяет звуки за дверью и глушит шум сердца, шум дыхания, отголоски волнения

и настораживающе-спокойного Шаня.

— Дрянная тусовка, — говорит он об уровне их престижности. Тянь не отвечает и сглатывает, а потом разворачивается к Шаню. Он непонимающе склоняет голову и выжидающе смотрит: — Что-то случилось, о чём нельзя было сказать там? Отвратительная подозрительность, привитая днями сомнений и страхов, днями их взаимной ненависти, почти вгоняет в боль снова, но, вместе с ней, разжигает в вожделении новые грани

Хэ чувствует необходимость поцелуями беспокойство за безопасность вытравить, показать, что всё хорошо, что мир чист, что его, Рыжего, берегут как Святой Грааль.

Он медленно подступает ближе и успокаивающе говорит: — Всё хорошо, — и ласково наклоняется ближе, — просто подумал, что мы вдвоём найдём больше развлечений, чем в толпе. Ему бесконечно нравится привкус недоступности шаневских самостоятельных поцелуев, когда он добровольно тянется за губами и отнимает возможность вести, снисходит до желания Хэ и быстро отстраняется

предел невинных касаний они не проходили.

Но именно сегодня Тянь решает, что должны — толкает Рыжего к стене и осторожно, пользуясь короткой возможностью и положением, продолжает начатое с целью углубить, почти с тревогой встречая отсутствие сопротивления. Шань тоже пахнет дымом травы и возбуждением, что до тяневского смазанного похотью восприятия доходит запоздало. Он отрывается и смотрит зачарованно, а потом припадает к изящной шее и следит поцелуями, спускаясь до ключиц — губами, до бёдер — руками, недвусмысленно намекая на то самое занятие, которым двое собираются заниматься вне толпы. Рыжий издаёт хриплый, но определённо одобрительный звук, и Тянь продолжает атаку на чужое тело, кутаясь в туман разврата самостоятельно, и загоняя туда Шаня. Они неспешно бредут до кровати — двух соединённых вместе, если точнее, — и прелюдия обретает нехороший оттенок жара. Шань рвано выдыхает, когда между разведённых бёдер пристраивается колено. Тянь как в самом клишированном порнофильме скидывает верхнюю одежду на пол, и предстаёт перед лицом Рыжего уязвимо-обнажённым — насколько вообще можно быть уязвимым с такой горой мышц, — и наклоняется снова к лицу, к губам, к волнительному процессу. И, наконец, кладёт руку на пояс джинсов. Он даёт понять, что у Шаня всегда есть выбор, и что это не простой каприз или страсть, не тяневская прихоть, а новый, более интимный уровень отношений, следствие их близости душевной в первую очередь. И Рыжий верит; позволяет продолжить. На самом деле во взаимном удовлетворении нет ничего пугающе-стыдного, но Шань находит это именно таким: для него стянуть надоевшую рубашку не с целью переодеться — тождественно снятию кожи, но, когда Тянь припоминает, что он уже показал ему нечто большее, чем собственное тело, тот немного расслабляется. Позволяет ласкать себя, целовать в шею, избегая травмы и синяки после легендарной драки с Шэ Ли, позволяет и себе — проявить больше участия, чтобы не только принимать, но и отдавать соразмерно, чтобы кусать за ухом, говорить бессвязные ругательства, чтобы устраивать почти что драку за роль доминирующего. Не изменяет самому себе в характере: открывается, а не отдаётся, и не позволяет считать себя слабым.

Хотя Тянь Рыжего слабым не считает вовсе.

Что-то в воздухе всё же было: невозможно так страстно целоваться под Лану Дель Рей и надрачивать через бельё почти с восхищением, невозможно вызывать бурю эмоций ответным рвением, но самым невероятным является выдох неразборчивый:

Я хотел.

Я тоже. От которого уносит остатки самоконтроля и нежности. Когда они оба без белья и стыда ублажают друг друга — во вселенной что-то вздрагивает; когда движения сбиваются, в невозможности быть синхронными — распадается на атомы; а когда доходит до точки невозврата — в груди происходит взрыв сверхновой и маленькое землетрясение, отзывающееся хрипом отголосков о стены. И полное мировое запустение — тухнет даже голосок Ланы под “Summertime sadness”. Они оба теряют друг друга после оргазма и маленькой смерти последних преград между собой, оба первым делом вдыхают жадно, и вторым — сразу хватаются за пальцы, ещё слегка дрожащие и влажные. Рыжий открывает рот, намеревается что-то сказать, но замолкает, отводит взгляд и смущённо глядит на бедствие на собственном животе, брезгливо морщится. — Я надеюсь, — прерывает его Тянь, — что тебе было хорошо. Потому что мне — очень. Широкие тёмные зрачки жрут бледную радужку — Шань не рискует уточнять, правда ли от пассивного курения травы нет такого головокружительного эффекта. — Мне понравилось, — говорит Рыжий сипло, — правда. Он прижимает руку к предплечью Тяня и ленится хоть что-то делать с приченённым беспорядком, предпочитая тому мечтательный взгляд в потолок и его трещины, в рисунки разводов, в фантазии о том, что может ожидать уже завтра утром.

Когда-то он считал их, проклиная соседа и его решения,

а теперь держится с ним за руки и встаёт против местных условий,

точно возлюбленные психи какие-то,

точно возлюбленные.