Песнь Неба и Ветра

      Ни одному мужчине в своей жизни, наверное, не хотелось бы в девятнадцать лет внезапно стать отцом двоих детей.       Шанкс уже который раз чувствовал себя полным идиотом — первый раз он ощутил себя так, когда в сундуке с сокровищами обнаружил младенца, теперь же — когда со словами «это твой ребенок» девушка, которую он видел в первый раз в своей жизни, всучила ему в руки свёрток с девочкой пару месяцев от роду и скрылась в неизвестном никому направлении.Он не успел ей даже сказать, что никогда её не видел, да и какие могут быть дети… Ах, да. Ута.       Годовалая малышка бегала по кораблю свободно с тех пор, как вообще научилась ходить, и не было ни одного дня, который она провела бы без синяка или шишки — на пиратском судне слишком много острых углов для маленького ребёнка. У борта её ловили не раз, не два и даже не три, а когда запирали в каюте, чтобы не поранилась, несколько часов приходилось слушать громкий детский плач — Уте хотелось ходить везде, где можно и нельзя, и трогать все, начиная от пистолетов и заканчивая остро заточенными лезвиями мечей, за ней одной был нужен глаз да глаз… Поэтому даже тогда, когда Шанкс наконец вернулся на корабль, мысль о том, что неприятности удвоятся, никак не хотела укладываться в голове.       — Если хочешь, просто оставь её на острове. — Бэкман всегда рассуждал здраво, в этом упрекнуть его было бы просто несправедливо. — Это чужой ребенок и, вероятно, та девушка преследовала какую-то цель.       — Да, знаю, — Шанкс пожал плечами, покачивая на руках туго завернутую в пеленки девочку, — наверное, думала, я буду её искать.       — Так поступил бы любой здравомыслящий человек. — Прекрасно понятно, на что он намекает, и подобные упреки пропускать мимо ушей было уже привычнее некуда: любой нормальный человек пошел бы искать семью ребёнка или какой-нибудь приют для детей-сирот, никому не нужен лишний балласт в виде чужого отпрыска на плечах. — В городе найдётся, кому о ней позаботиться.       — Или она всю жизнь проведёт, воруя на улицах. — Да кого он обманывает, даже в сиротском приюте жизнь очень незавидная, в конце концов, аристократии плевать на состояние простолюдинов. — Да брось, у нас уже есть Ута. Ее тоже в перспективе можно было где-нибудь оставить.       Если Бэкман все еще верит, что может переубедить своего принявшего решение капитана, его было очень жаль — если Шанкс начинал улыбаться без повода, значит задумал что-то, от чего его первому помощнику придётся рвать на себе волосы. По прибытии на корабль новый ребенок сразу стал объектом повышенного внимания команды, ну да ладно…       — Искал выпивку, а нашёл малька, — прожевывая очередной кусок мяса, Лаки Ру беззлобно усмехнулся, вглядываясь в личико спящего младенца. — О, она еще меньше Уты.       — А где Ута? — Шанкс оглядел палубу: и где его несносная малышка бегает, за ней же смотрела большая половина команды. Лаки Ру вместо ответа пожал плечами. По лбу покатились крупные капли ледяного, как дождь во время шторма, пота. — Ута!       — Да дай ты ребёнку поспать, не кричи. — От голоса Хонго внезапно забившееся быстрее в панике сердце, кажется, начало замедляться — спит, значит… Вот же, напугали. — Она у себя.       Ну вот и хорошо, значит, за время его отсутствия на борту с ребенком ничего не произошло. Шанкс с младенцем на руках спустился в каюту, где оставили спящей его маленькую капризную принцессу: увидеть бы ее хоть, когда она такая спокойная, кажется настоящим ангелочком.       Ута сладко сопела на своей кроватке, свернувшись клубочком, словно котёнок крошечный, беззащитный, под тонким шерстяным одеяльцем, ее двухцветные локоны разметались по подушке — кажется, она ворочалась. Шанкс сел на кровать и мягко, едва касаясь пальцами маленькой девичьей головки, погладил шелковые пряди тонких, словно ниточки, словно пушинки у птенчика, детских волос, но девочка даже не пошевелилась, настолько устала… Она так по кораблю носится, не удивительно.       Пару часиков спокойствия, и все снова будет вверх дном — ребенок диктует свои порядки даже на пиратском корабле, что же будет, когда они начнут носиться вдвоём. Об этом ближайшем будущем думать было страшно, а о том, чтобы последовать совету Бэкмана — противно, Шанкс ведь не изверг какой-нибудь, чтобы выбрасывать такого крошечного человечка, в первый раз не смог, а во второй и подавно. Если бы они смогли вернуть девочку ее матери, это одно дело, но совсем другое…       Он поручил Бенну все же попробовать найти ту девушку в городе, пока корабль все ещё на якоре, мало ли — если она найдётся, можно будет просто вернуть ей её дочь — но дамы и свет простыл, будто и не было ее никогда. То ли девушка, то ли видение, видимо, покинула город сразу, ну и черт с ней — укладывая младенца в гамак, год назад заменивший колыбельку Уте, Шанкс только усмехнулся:       — Ну, стало быть, это судьба. — Судьба, что они встретились с этой малюткой вот так, судьба, что ее тонкие, едва выросшие волосики вишнево-алые, будто специально такими растут. — Как думаешь, Ута?       Он усадил дергающую его за рукав маленькую проказницу себе на колени и продолжил покачивать гамак, где весело лепетала вторая, ещё не способная хулиганить малышка. Ясные аметисты фиолетовых глаз Уты с любопытством вглядывались в пока еще серенькие, но медленно наливающиеся золотом глазки девочки.       «Как назовем твою младшую сестренку?» — Она еще слишком мала, чтобы ответить на этот вопрос, поэтому имя Шанксу пришлось выбирать самому. Девочку назвали Канаде — так на корабле пиратов Красноволосого стали расти два маленьких музыканта.       С первого взгляда было понятно, что две девочки не слишком похожи друг на друга характерами — Ута носилась по всему кораблю, как волчок, Канаде же, даже будучи на год младше, больше любила игры спокойнее, пусть ее любопытство и часто приводило импровизированных «нянек» в замешательство — пистолет или нож не были хорошими детскими игрушками.       Она играла сама с собой, что-то лопоча себе под нос, пока старшая сестра карабкалась по канатам, как обезьянка, вместе с настоящей обезьянкой. Ута много говорила— Канаде больше слушала, чем произносила вслух, Ута любила копаться в награбленном — Канаде смотрела издалека, чтобы после попросить себе две-три вещички «в долю», совсем как взрослая. Ей не хотелось отращивать волосы, и платьям Уты она предпочитала шорты — Канаде напоминала мальчишку, тогда как Ута была маленькой принцессой, дивой, и только музыка могла объединить этих двоих так, как ничто больше в этом мире не могло. Когда эти две маленькие девочки пели и танцевали вдвоём, казалось, весь мир замирал, чтобы послушать подольше их чудные голоса.       — Канаде! Канаде, ну смотри!       На корабле разбирали добычу. Ута вырядилась в подаренные Шанксом украшения настолько, что ее платьица было и не видно совсем под ворохом цацок, красивая, милая и женственная. Канаде подняла голову на старшую сестру, отвлекаясь от книги:       — Красиво! — Ее розовые губки растянулись в радостной улыбке: — Очень красиво.       Им подарили по полному сундуку, и каждый был наполнен всем, чем только мог, от драгоценных камней до шелковых лент — у Шанкса не было привычки выделять кого-то из дочерей сильнее, и получали они, не смотря на разницу в амбициях, всегда всего поровну, вот только Канаде не слишком интересовалась бантиками и ленточками — Уте они очень шли, а куда повязывать подобные украшения ей, если волосы острижены так коротко, что ни один хвостик не соберешь? Подобные вещички она откладывала в сторону, чтобы потом отдать старшей сестре — пусть она их носит, все равно будут без дела в сундуке валяться.       — А у тебя? — Как всегда так просто открывает сундук, чтобы посмотреть, но Канаде и не против: — Что у тебя?       — Ничего такого, — она пожала плечами, откладывая книгу в сторонку и подползая к сестре ближе: — я особо не смотрела.       — Ну и зря. — Да, подобного вердикта стоило ожидать, Ута же часто говорила нечто похожее в сторону младшей сестры. — Тогда я заберу, что понравится?       — Бери. — Без разницы, если это не будет какое-нибудь оружие, хотя им Ута никогда и не интересовалась, а блестяшки и бантики Канаде и не нужны совсем.       Она снова открыла книгу на заложенной странице — читать научилась со скуки, во время долгого плавания, так же, как ноты учила без инструмента, а потом на гитаре на слух мелодии подбирала — гитару ей Шанкс в одном из городов купил. Ута говорила, ей нравилось петь под мелодии, которые играла Канаде, и это давало ей стимул учиться играть дальше, все более сложные композиции, аккорды, изучать по книгам всевозможные приемы, чтобы старшая сестренка похвалила, а потом петь вместе с ней под эту музыку перед всей командой, слушая, какая Ута у них дива, а Канаде, почему-то, «идол», что бы это ни значило.       — Почему ты не хочешь одеваться красиво? — Зазвенели монеты и цепочки, Ута перебирала содержимое сундука, улыбаясь каждому блестящему камешку, каждой милой вещичке. — Тебе же пойдет.       — Мне так удобнее, — Канаде пожала плечами, больше не отрываясь от чтения. — Ничего не мешается. Я же хочу драться, как Шанкс.       — Мне не нравится, когда моя сестра выглядит безвкусно! — на вишнево-алые локоны вдруг легло что-то легкое, едва ощутимо сдавило виски и затянулось узелком сзади у шеи. Ута копошилась за спиной у младшей сестры минут пять, потом выгула из сундука украшенное золотыми узорами большое зеркало:       — Вот, так же лучше? — Она довольно улыбалась, сощурив, как кошка, аметистовые глазки: — Смотри, тебе идет. Нравится?       Канаде покосилась на зеркало — на её макушке красовалась чёрная атласная ленточка, длинная, гладкая… Она потрогала ленточку пальцем — не мешается, и не соскальзывает, можно и оставить.       — Нравится. — Она совсем не обманула, никогда не обманывает, и Ута это знает, поэтому улыбается еще шире и тянет младшую сестру за руку к остальной команде:       — Смотрите, Канаде тоже нарядная!       — Да вы красавицы. — Ясопп всегда говорил им комплименты вне зависимости от того, как они выглядели и как наряжались, Уте это нравилось, Канаде тоже ничего против не имела. Ясопп ей нравился: добрый, забавный, хорошо стреляет — от его мастерства перехватывало дыхание, на что старшая сестра лишь посмеивалась, говоря, что у ее младшенькой странные вкусы.       — Спойте нам. — В руки Канаде сунули ее гитару и подвинули сундук вместо стула, заставив вздохнуть, трогая струны: все как обычно. — Публика просит, Ута, Канаде!       Они скандируют имена двух маленьких девочек, и Ута радостно улыбается, воображая, будто она стоит на большой сцене. Маленькие тоненькие пальчики трогают туго натянутые струны, и переливаясь всеми оттенками невидимого цвета, эфемерного звучания льется потоком мягкая мелодия, в которую вплетаются два сильных голоса.       Голос Уты глубокий, как океан, безбрежный, сильнее штормовых волн, водопадов, подводных течений. Весь необъятный океан — ее сцена, и она поет, представляя себя в самом центре этого океана. Она несёт за собой мечту о новой эре, не видя сама, как шаг за шагом становится волной, что может смыть под собой старый мир, неисправимая идеалистка, чей голос несёт в себе магию.       Голос Канаде светлый, словно небо, и такой же безбрежный, неизведанный — чем сильнее вслушиваешься, тем звучит глубже и вдумчивее, и под настроение меняется, как небеса меняют погоду. Ее сцена — бескрайние небеса, синие ли, чернеющие ли в ночи, изменчивые и капризные. Она вторит небесным телам, горячая, как солнце, и печальнее луны, она поет звёздам, чтобы подарить радость людям.       Под переливы гитарных струн их голоса сливаются в единый поток, идеально резонируя. В этот момент стирается любая грань между всегда такими разными, такими непохожими друг на друга сестрами, они становятся единым целым, так, как если бы души резонировали вместе с голосами. Их слушают молча, в полной тишине, даже Монстр понимает, что в такие моменты нельзя шуметь и сидит смирно, спокойно, положив на лапы голову.       В какой-то момент музыка замолкает, раздаются последние гитарные аккорды и дребезжание струн тонет в шелесте разбивающихся о смоленое дерево волн, но экипаж все еще сидит, затаив дыхание, будто чего-то ожидая. Канаде прикладывает пальцы к струне, останавливая ее, прерывая звук, и по палубе разносится рокотом громовых раскатов мужской смех, от которого две маленькие девочки тоже начинают заливисто хохотать.       Корабль приближается к границе королевства Гоа, но плыть еще далеко. Ута носится по палубе и тянет младшую сестренку за собой, громко воображая: она дива мирового масштаба, самая сияющая певица главной сцены этого мира. Канаде довольно кивает — Ута дива, непременно ей станет, а она, хоть и любит музыку, хотела бы больше драться, чем все время петь. Пираты Красноволосого зовут ее «идолом», она идол пиратов, станет им, прекрасной и опасной до ужаса.       Их сцена — этот океан и это небо, их музыканты — волны и ветер.       — Ну почему моя сестра так некрасиво одевается! — Ута снова причитает, обиженно надув губы.       — Одежда Уты непрактичная. — Канаде пожимает плечами, сидя по-турецки и подбирая аккорды на гитаре.       — Шанкс! Ну скажи ей!       Близится вечер. Один из многих вечеров на палубе корабля Красноволосого Шанкса, один из многих похожих на предыдущие — снова две его так сильно непохожие друг на друга дочки решили поиграть на нервах уже давно относящегося к их ссорам снисходительно и расслабленно отца.