weird, but fucking beautiful

Глубоко вглядываясь в эту тьму, я долго стоял там, удивляясь, опасаясь,

Сомневаясь, мечтая, ни один смертный не осмеливался мечтать прежде.

Эдгар Аллан По, «Ворон»

***

Уэнсдей просыпается со вздохом, который вполне мог бы быть криком; пальцы скрючены в темных шелковых простынях ее кровати; сердце трепещет, как крылья ворона в полете; и холодный пот страха цепляется за нее, как ледяная хватка смерти. Она смотрит на тени, танцующие на потолке ее комнаты в общежитии, с каждым взмахом ресниц отгоняя образы своего сна, поднося дрожащую руку к лицу и понимая, хотя и с опозданием и с немалой долей удивления, что ее щеки мокрые, но не от пота, как она изначально думала. «Слезы», — отстраненно думает Аддамс, удивленно глядя на кончики своих влажных пальцев: «Интересно». Энид громко храпит со своей стороны комнаты, и Уэнсдей вздрагивает; сердце сжимается в груди, но оборотень успокаивается, переворачиваясь в своем радужном беспорядке простыней и подушек, и снова засыпает, дыша ровно. Брюнетка расслабляется, сглатывая, и заставляет свое тело вернуться в подчинение. Непривычное к ощущению такой неустроенности и неконтролируемости после ночного кошмара, но затянувшееся беспокойство остается, и она не знает, что делать. Уэнсдей не чужды кошмары; там, где большинство людей мечтают о сладких снах, девушка находит утешение в темных и запутанных сценариях, которые ее подсознание может вызвать в воображении, чтобы взволновать и напугать ее во время сна. И обычно чем более тревожным является изображение, тем лучше. Но в последнее время ее кошмары приобрели более… реалистичный характер, переплетая безумные и жуткие глубины ее души с событиями последнего семестра — пропитанными кровью воспоминаниями обо всех людях, которых она не смогла спасти, о людях, которые оказались в опасности из-за нее, жизни, которые могли быть утеряны, — и в результате сны заставляли ее просыпаться почти так же, как сегодня ночью: дрожа, неуравновешенно и окаменело. И совсем не в веселом смысле. Они начались в ее первую ночь дома после Невермора и продолжались все зимние каникулы. Уэнсдей надеялась, что после ее возвращения в академию кошмары прекратятся, но, похоже, они только участились. Иногда ей снится, что уже слишком поздно, чтобы спасти всех, и к тому времени, когда она доберется до ворот школы, не остается ничего, кроме пепла и костей. Иногда ей снится, что она умирает в том склепе, истекая кровью на каменном полу, как зарезанная свинья, и просыпается с ощущением ножа, все еще воткнутого в мягкую кожу ее живота. Иногда она не решается встать перед этой стрелой, и приходится смотреть, как она пронзает сердце Ксавьера, кровь пропитывает его рубашку и последнее, что она видит, это боль в его глазах, прежде чем они затуманиваются бледностью. Худшие — это ночи, когда ей снится, что она — Хайд, разрывающая плоть тех, кого она считает важными. Ее мать. Ее отец. Пагсли. Юджин. Энид. Их крики боли, звук их плоти, отрывающейся от костей, острый, медный запах их крови, тяжелой и удушающей в воздухе, пропитывающей ее когти, зубы, стекающая по ее горлу, пока она не чувствует, что она тонет в ней. Ксавьер всегда последний в этих снах, прикованный к полу той грязной тюремной камеры. Он не умоляет сохранить ему жизнь. Вместо этого наблюдает за ней со сжатыми челюстями и решительным выражением бровей; его горящие и недобрые глаза стреляют в ее глаза, даже когда она вонзается в него своими когтями. Он не отводит от нее взгляда, и прямо перед тем, как девушка наносит смертельный удар, то говорит ей, — кровь — его собственная — окрашивая зубы, губы, угловатый разрез челюсти, ярко-багровый контраст с бледностью его лица, голос жестокий и звенящий недоброй правдой: «Это должна была быть ты». И Аддамс, даже когда она не в своем уме с животной яростью во сне, не может не согласиться с ним. В такие ночи она просыпается с привкусом меди на языке и с таким резким запахом страха в носу, что у нее слезятся глаза и щиплет нос. Это вовсе не чувство вины, которое вгрызается ей внутрь своими острыми зазубренными зубами, как собака грызущая игрушку, или неприятное волнение, которое она испытывает при мысли о том, что Ксавье больше не существует на этой Земле вместе с остальными живыми, рисующий в своем блокноте до тех пор, пока его пальцы не испачкаются чернилами в его художественном сарае, в окружении образов, которые он воплощает в жизнь мазком кисти или взмахом пальцев. Сегодняшний кошмар ничем не отличался, и как бы она ни старалась, не может выбросить образ окровавленного, безжизненного тела Торпа из своего воображения, и чем больше она старается, тем больше беспокоится и нервничает. Ее взгляд блуждает в лунном свете по столу, где в запертом верхнем левом ящике лежит телефон, подаренный ей Ксавьером перед тем, как разъехаться на каникулы. Если не считать периодической проверки сообщений от своего преследователя — новой загадки, для которой, честно говоря, была слишком занята, чтобы попытаться разгадать ее с тех пор, как вернулась в школу, — она так и не смогла заставить себя использовать безвкусное устройство, хотя в такие ночи, как сегодня, когда образ мертвых глаз парня и пропитанного кровью тела не давал ей покоя, она была искушена, переполнена желанием проверить, действительно ли он жив, а не разорван на куски или… Взгляд девушки перемещается на левое плечо, где напоминание о стреле остается в виде крестообразного шрама, врезанного в ее бледную кожу, как клеймо. Время от времени он покалывает от боли, мышцы и ткани все еще заживают, хотя сама рана уже давно зажила. Теперь она горит, и Уэнсдей задается вопросом, не является ли это каким-то предупреждением, и это желание проверить, узнать, что Ксавьер жив и цел, дышит и реален, настолько подавляющее, что Аддамс ловит себя на том, что выпутывается из-под одеяла и вставая с кровати прежде, чем успевает понять, что делает. Брюнетка переодевается в чистую одежду и надевает нелепые пушистые черные сапоги у изножья своей кровати, угги, кажетя, Энид их так называла, когда подарила ей после того, как подвергла соседку сокрушительному объятию, которое длилось две минуты и тридцать семь секунд (Аддамс считала), называя их поздним рождественским подарком, и хотя объективно Уэнсдей считала их уродливыми, должна была признать, что они были удобными и практичными для защиты ее ног от холода, который всегда просачивался в их общежитие (и видеть счастливую, гордую улыбку Энид всякий раз, когда та замечала экстрасенса в них, тоже было бонусом. Уэнсдей знает, что она не лучшая подруга, но старается) — прежде чем она пробирается к окну. Вещь поднимается из своего обычного гнездышка среди огромной коллекции животных Энид, вопросительно тыча в нее пальцем, но она отмахивается, открывает окно и проскальзывает через щель на влажный, холодный ночной воздух. Общежитие для мальчиков, Тамерлан-Холл, к счастью, находится в следующем здании от Офелии-Холл, а общежитие Ксавьера, как вспоминает Аддамс, удобно расположено на верхнем этаже, на том же уровне, что и у нее с Энид. Она пробирается бесстрашно и проворно, как кошка, по узким каменным уступам, держась в тени, чтобы остаться незамеченной, пока не доберется до знакомых арочных окон. Девушка не удосужилась посмотреть на часы перед тем, как покинуть спальню, но она знает, только по положению луны и угасающему свету звезд, что уже поздно, слишком поздно для большинства, чтобы вставать, и все же мягкий свет льется из окон. Она видит Ксавьера, прислоненного к изголовью кровати, листы валяется вокруг него оголенного. Уэнсдей замечает со согнутой спиной, нахмурив брови, как художник воплощает любой образ в жизнь на бумаге гладкими, чернильно-черными линиями. И хотя этого — вида его, явно живого и здорового — должно быть достаточным доказательством, чтобы успокоить ее тревогу, она не может перестать слышать шепот «что если», и это вертется, как стервятник, в глубине ее сознания. Трясущейся рукой, постукивает пальцем по холодному оконному стеклу, настойчиво и требовательно, задевая стекло. Взгляд Ксавьера перескакивает с его альбома для рисования на нее. Удивление и замешательство мелькают в лесных глубинах, прежде чем беспокойство заставляет его губы нахмуриться. Он отбрасывает простыни и бросается к окну, секунду возится с замком, прежде чем тот, наконец, поддается с тихим щелчком, и Торп толкает его, вздрагивая, когда холодный ночной воздух касается его кожи ледяной лаской. — Уэнсдей, — приветствует Ксавьер, и его голос, приглушенный и полный беспокойства, вызывает в ней такое сильное облегчение, что она, не задумываясь, падает с оконного проема. — Что ты… воу! — прямо в его руки, почти болезненно врезаясь в его грудь, но ей все равно, и Ксавье спотыкается, но ловит их, прежде чем они успевают упасть на пол, притягивая ее к своей груди. В хватке его удивительно сильные руки еще больше инстинктивны и неожиданны, чем что-либо еще. — Эй, спокойно, — говорит Ксавьер, тихо и успокаивающе шепча ей в ухо, крепко и устойчиво упираясь руками в ее бедра, чтобы держать их в правильном положении. Он дает себе несколько секунд, чтобы убедиться, что девушка спокойна, прежде чем ослабить хватку, по-видимому, чтобы отодвинуться и дать ей пространство, но протестующий звук срывается с ее губ, прежде чем она успевает остановить его, и он делает паузу, напрягая тело: — Уэнсдей? — Пожалуйста, — она ловит себя на том, что говорит, и кажется, что это исходит от кого-то другого. Аддамс чувствует себя не в своей тарелке, но рев в ее ушах достигает крещендо, и кажется, что только Ксавьер удерживает ее в вертикальном положении. — Просто… останься. Это не требование, а мольба, и она не понимает, откуда все это исходит, но быть здесь, прижавшись к нему так близко, — единственное, что удерживает ее в реальности. — Хорошо, — шепчет Ксавьер, прежде чем нерешительная рука обнимает ее за талию. Тяжесть скорее успокаивает, чем удушает. — Хорошо, мы обнимаемся. Я могу это сделать. И он это делает: кладет руку на плечи, притягивает ее ближе, устраивая так, чтобы девушка удобнее устроилась в круге его рук. Ее щека прижимается к теплой коже его груди, прямо под нежным стуком его сердца. Ее руки, прохладные от январского воздуха и трясущиеся не только от холода, обхватывают жилистые мышцы его бицепсов; пальцы порхают по бледной коже, пока Уэнсдей не находит точку пульса на сгибе его локтя, и она не может сдержать вздох облегчения, сорвавшийся с ее губ при признаке жизни, поддающееся количественному измерению доказательство того, что он жив. Что он настоящий. — Ты настоящий, — брюнетка тихо дышит. — Ты настоящий. — Я настоящий, — уверяет Ксавье, сохраняя голос таким же мягким; проворные пальцы гладят ее распущенные волосы, кладут свою голову на ее голову, как будто это совершенно нормально для них. — Я настоящий и никуда не уйду. Я обещаю. Он пахнет кедровым деревом и сосной, скипидаром и древесным углем, свежим постельным бельем и парнем. Она вдыхает, кончик носа упирается в мягкую бледную плоть, позволяя приятному запаху ласкать обоняние. Торп вздрагивает, а Уэнсдей напрягается, внезапно осознавая интимный характер их объятий, намекая на близость с полуобнаженным парнем, одному в своей спальне, так поздно ночью, и что это подразумевает, что она не только приветствовала такой жест, но что брюнетка инициировала. Ксавье, должно быть, заметил изменение в языке ее тела, потому что мягко, побуждающе сжимает ее талию и позволяет ей выйти из его объятий без возражений, наблюдая за ней внимательным взглядом, с которым Аддамс с трудом находит контакт. — Прошу прощения, — натянуто произносит Уэнсдей. Фраза незнакома ей на языке, но необходима для такого чрезмерно эмоционального выражения без контекста. — Я не хотела тебя беспокоить. Или… щупать без необходимости. Губы парня дергаются, зеленые глаза танцуют с легким весельем, когда она, наконец, может заставить себя встретиться с ним взглядом, и от этого в желудке девушки становится незнакомо, но явно не неприятно. — Нет необходимости извиняться. За беспокойство или касания. Все хорошо. Ухмылку, которой он стреляет в нее, она назвала бы мальчишеской, если бы только одна мысль не заставляла ее чувствовать, что она читает один из пресных любовных романов Энид. — Я нехорошая, — Уэнсдей говорит прямо, скорее по привычке, чем из искреннего протеста. — О, не волнуйся, я бы никогда не оскорбил тебя таким образом, — Ксавьер уверяет серьезно, а глаза мерцают. — Я имел в виду ненужные касания. Или объятия, как назвало бы это большинство людей. Это было хорошо. Неожиданно, но приятно. Аддамс открывает рот, но ничего не выходит, не зная, что сказать, потому что маленькая, крошечная часть ее обнаруживает, что хочет согласиться с ним, потому что было приятно прикасаться к нему. Быть так близко к нему. Подавляюще близко. И она не знает, что делать с этой информацией. — Не привыкай к этому, — это то, что она наконец решает сказать. Улыбка Ксавьера становится самоуничижительной, выражение лица — почти печальным, веселье исчезает из его глаз, когда он говорит: — Не волнуйся, не буду. В его тоне есть нотка горечи, от которой холодное черное сердце Уэнсдей сжимается смутно болезненно, но она никогда не упустит возможности сказать последнее слово: — Хорошо, — и твердо кивает. Торп закатывает глаза, и губы брюнетки дергаются, борясь с улыбкой. — Теперь, когда мы с этим разобрались, — говорит Ксавье, быстро меняя тему, когда его глаза переходят от ее взгляда к нескольким предметам одежды, разбросанным на полу рядом с его столом. — Чем я обязан твоему внезапному обществу? Он находит то, что ищет: серая толстовка, смятая под джинсами, и наклоняется, чтобы поднять ее, мышцы спины напрягаются при движении, ребра расширяются и прижимаются к его бледной коже с каждым его вздохом, и когда он выпрямляется, Уэнсдей отводит взгляд на плакат какой-то группы над изголовьем его кровати. Шорох ткани заставил ее взгляд без разрешения вернуться к его фигуре, наблюдая, как его голый торс — худощавый с мускулами и на несколько оттенков темнее ее белой, как снег, кожи — поглощается тканью его толстовки; голова снова появляется сквозь нее. Ее пальцы дергаются по бокам; ей не терпится потянуться и вытащить резинку для его длинных волос, но это глупая идея, и девушка отбрасывает эту мысль, как только та появляется. — Проверяешь, не замышляю ли я ничего гнусного? — Торп продолжает с кривоватой ухмылкой, когда она не отвечает, заправляя прядь волос за ухо и садясь на край кровати. — Надеюсь, на этот раз ты хотя бы пришла с ордером. И по веской причине. Он шутит, Уэнсдей уверена в этом, но незнакомая эмоция, тяжелая и кислая, бурлит в ее животе, и она думает, что это может быть стыд или вина, и понимает, с некоторым запозданием, что никогда не извинялась (или пыталась, Аддамс все еще в новинку извинения и признание ее проступков) за события прошлого семестра. И не только за то, что его подставила. Но за то, что вторглась в его личную жизнь и воспользовалась его чувствами к ней, чтобы использовать их для собственной выгоды, и, как известно, каждый раз причиняла боль, когда он пытался проявить к ней доброту. Как и Энид, Ксавьер пытался быть ее другом в прошлом семестре, и все, что она предлагала ему взамен, было недоверием и болью. — Прости, — медленно, намеренно произносит Уэнсдей, встречаясь с его удивленным взглядом и надеясь, что он заметит усилия, увидит, что она старается и говорит искренне, даже если сентиментальность всего этого вызывает у нее желание взорваться. ульи. — За последний семестр. Мои действия и обвинения, которые я выдвинула против тебя, хотя и были чисты и основаны на мотивации предотвращения убийств или ранения других, причинили тебе боль и могли дорого тебе обойтись, и я была неправа. Она делает паузу, обдумывая, смягчая голос, когда добавляет: — Ты пытался быть моим другом и все, что я предлагала тебе взамен, было недоверием и подозрением, и за это я искренне прошу прощения, Ксавьер. Она не может прочитать выражение лица или его глаз, когда он оценивает ее. Зеленые глаза, темные и непостижимые, как лес за воротами Невермора, но Аддамс пытается проявить терпение, поскольку между ними продолжает тянуться долгая и эластичная, как ириска, которую Пагсли очень любит есть, тишина. Наконец, взгляд Ксавьера перемещается с ее лица на ее плечо, он шепчет: — Я могу посмотреть? Удивленная и слегка ошеломленная. Ее первая реакция — сказать «нет», упрекнуть в требовании слишком многого, в том, что он берет больше, чем она готова дать. Но затем она делает то, от чего отказалась в прошлом семестре: позволяет себе смотреть на него, смотреть на него по-настоящему, позволяет себе увидеть то, что он пытался дать ей все это время, и обнаруживает, что ее собственные страхи отражаются на ее лице, те самые страхи, которые она держит под замком и прячет на глубине шести футов в глубине своей души. Те самые, которым он позволяет играть на своем лице, скрываясь, как тени в глубине его глаз. И тогда до нее доходит, что шрам, который она носит на плече, изначально предназначался для его сердца, того же самого сердца, которое он готов отдать. То самое сердце, из-за которого чуть не умерла, защищая, приняв решение встать перед стрелой. Та самая стрела, которую он выпустил, чтобы защитить ее, хотя она сделала все возможное, чтобы доказать, что ее не нужно спасать. Этот шрам связывает их вместе, соединяя таким образом, что это неизменно и неоспоримо, столь же священно, как любая клятва или обещание, которое может быть произнесено между двумя людьми, и хотя шрам навсегда запечатлелся на ее коже, это тоже след Ксавьера. Эта часть ее тела больше не принадлежит только ей. Она принадлежит и ему. Именно эта мысль дает Уэнсдей смелость схватить его руку и положить на середину груди, где ее сердце бьется так же быстро, как крыло летучей мыши. Она задается вопросом, может ли он чувствовать это так же, как она чувствует тепло его ладони сквозь ткань своего свитера; мозоли его проворных пальцев, когда они касаются ее кожи, когда он развязывает завязки на ее свитере, ослабляя их ровно настолько, что негабаритный материал соскальзывает, обнажая ее плечо и бледную кожу. Она чувствует, как взгляд Ксавьера похож на физическую ласку, когда он проводит глазами по ее ключице; слышит резкое дыхание, когда взгляд приземляется на шрам в форме буквы X, все еще розовый от своей свежести, теперь портящий ее в остальном безупречную, без отметин кожу. — Уэнсдей, — выдыхает Ксавье, и она чувствует тепло его дыхания на своей щеке, слышит вопросительные нотки в его тоне и ловит себя на том, что кивает, даже не задумываясь о том, чего ей может стоить этот снисходительный ответ, какие границы он может раздвинуть. А потом она чувствует, как его рука сжимает ее плечо, мягко обхватывает теплой ладонью, как будто девушка может сломаться, а затем его большой палец, раз, второй, касается сморщенной кожи, и Аддамс чувствует это, как удар током; пальцы ног сгибаются в ее нелепых сапогах, затем его голова склоняется, а губы, теплые, мягкие и нежные, прижимаются прямо к центру шрама. Это похоже на мольбу и молитву, благословение и крещение, заново омывающее ее, отпускающее грехи. Это извинение и признание чего-то большего, чего-то, от чего становится жарко и холодно одновременно, чего-то, что заставляет ее внутренности сжиматься, а сердце биться чаще, и если бы она не знала ничего лучше, то подумала бы, что ее отравили или прокляли. Но вместо того, чтобы бороться с этим, она принимает, положив свою голову на его, нерешительно и неуверенно в этой новой для нее близости, но позволила себе взять то, что Ксавье так свободно дает, позволяя своим пальцам запутаться в мягких прядях его волос, выполняя свое прежнее желание ослабить резинку для волос и позволяя остальной части спадать, как каштановая завеса, на ее костяшки пальцев, и сосновому аромату его шампуня ароматизировать воздух вокруг нее. Уэнсдей не знает, сколько времени проходит, как долго они остаются вот так прижатыми друг к другу; голова Торпа склоняется к ее плечу, губы на ее коже, а ее пальцы запутались в его волосах, нос уткнулся в мягкие локоны, прижимая его к себе, как будто боится отпустить, но это успокаивает то безумное чувство, которое появилось раньше, то самое, с которым она боролась с тех пор, как покинула Невермор в начале зимних каникул. И когда они, наконец, отстраняются друг от друга, их взгляды встречаются, и девушка понимает, с приятным ощущением внизу живота, которое только укрепляет ее вывод, что она собирается насладиться этим неизвестным чувством больше. Они достаточно близки, чтобы она могла сосчитать каждую ресницу, обрамляющую его глаза, увидеть каждый оттенок зеленого и каждую крупинку золота, спрятанную, как маленькие сокровища, в его радужке, заметить, что у него есть небольшое количество веснушек, которые усеивают его переносицу, как будто его поцеловали сами созвездия. — Ты умрешь, — Уэнсдей ловит себя на том, что тихо признается, будто это секрет, который она высвобождает из клетки своего сердца, позволяя ему порхать в этом священном пространстве, которое они вырезали для себя в его тихом общежитии. — В моих снах ты всегда умираешь. Иногда это из-за стрелы, иногда из-за того, что я опоздала, а иногда… — девушка делает паузу, горло сжимается, а Ксавье ждет, терпеливо, как всегда. Как будто у него есть все время мира для нее. Как будто он будет ждать целую вечность, даже без ее просьбы. — Иногда это потому, что я Хайд. Но неважно, как начинается сон, ты всегда умираешь, и сегодня ночью, когда проснулась, я должна была увидеть тебя и своими глазами убедиться, что ты не умер. Потому что, видимо, я тебя слишком люблю, и поэтому мысль о твоей безвременной кончине заставляет меня… чувствовать себя некомфортно. Парень сглатывает, яблоко Адама тяжело перекатывается, когда его взгляд скользит по ее лицу, как будто он видит ее впервые, как будто он что-то ищет, а брюнетка пытается набраться терпения, полагая, что это справедливо. Плата за услугу и все такое. Но ей приходит в голову, что чем дольше они сидят в тишине, и она ждет, пока Торп ответит, что, как бы ни была неприятна эта мысль, Уэнсдей осознает, что ее действия в последнее время могут восприниматься противоречиво, и поэтому она чувствует необходимость добавить: — Я также хотела бы отметить, что ты не обязан отвечать на мои чувства. В конце концов, я не давала тебе никаких оснований доверять мне или заслужить твою благосклонность и поэтому пойму, если ты захочешь, чтобы я удалилась из твоего пространства и никогда больше не говорила об этом… Ксавьер прерывает ее поцелуем, таким быстрым и внезапным, что Аддамс едва успевает заметить вес его губ, их текстуру — слегка потрескавшихся, но мягких, теплых и совсем не неприятных — прежде чем он отстраняется, прижимаясь лбом к ее, и ей требуется мгновение, чтобы понять, что он смеется. Над ней. Ее щеки пылают от явных признаков смущения. К ее жалкому ужасу, неприятие давит, как открытая рана, на ее грудную клетку. Она напрягается в его руках, открывая рот, чтобы пригрозить пыткой, чем-то по-настоящему болезненным и порочным, чем-то из ночных кошмаров. Но прежде чем девушка успевает произнести хотя бы слово, художник сладко уже уткнулся носом в ее нос и бормочет тоном, источающим привязанность, которая вызывает у нее зуд: — Глупая Уэнсдей, — он целует ее в щеку, в уголок рта, а затем просто задерживается там, как будто ему там место (и девушка не может не думать, что он это делает, и она не знает, что с этим делать). — Если ты еще не заметила, я как бы без ума от тебя. И хотя ты можешь делать все, что заблагорассудится, мне нравится, где ты сейчас находишься, и я был бы не против, если бы ты осталась. Никаких жалоб от меня ты точно не получишь. — Я не глупая и не забывчивая, а ты не скрытный. Я знала о твоих чувствах с момента нашей первой встречи, — Уэнсдей чувствует необходимость указать, просто чтобы вернуть некоторое подобие превосходства. Но затем она сглатывает, и снова возвращается это чувство уязвимости, которое начинает ощущаться как неприятное, но необходимое, даже если она его ненавидит. — Однако я не была уверена, что в свете недавних событий и отсутствия связи между нами твои чувства… не изменились. Ксавьер мычит, отстраняясь, задумчиво нахмурившись, и появляется маленькая, крошечная, совершенно нелепая часть девушки, которая уже скучает по близости и хочет его вернуть. Она уже ненавидит каждую секунду… что бы это ни было и что оно делает с ее мозгом. — Я хотел, чтобы они изменились, — тихо признается Ксавьер, и в глубине его глаз не таится извинения, только грубая честность, которую Аддамс не может не оценить. — Я даже попросил Бьянку использовать на мне ее песнь сирены, чтобы забыть о тебе… — добавляет он, глядя на ее приподнятые брови и морщась. — Оглядываясь назад, я понимаю, что это настоящий шаг придурка, учитывая, что причина, по которой расстался с ней, в первую очередь заключалась в том, что думал, что она использует чары на мне. А потом попросить ее на самом деле использовать их на мне, потому что я запутался из-за другой девушки… да, не лучший мой ход, но… — он пожимает плечами, глядя вниз, где его пальцы теребят край ее свитера, и добавляет почти про себя: — Не думаю, что это помогло бы. Мало того, что силы сирены неравномерны с экстрасенсами, я чувствую, что ты каким-то образом будешь исключением. — Потому что я экстрасенс? — она не может не спросить озадаченно. Ксавье смотрит на нее из-под ресниц, улыбаясь ей в равной степени нежно и смиренно. — Потому что ты — это ты, Уэнсдей, — бормочет парень. — Тебя… очень трудно забыть. Брюнетка хмурит брови, не зная, было ли это комплиментом или оскорблением. — Спасибо? Торп фыркает — тем самым смехом, от которого Аддамс кажется, что он смеется над ней, но смеется вместе с ней, даже если она не произнесла ни звука. Это сбивает с толку, и, если быть честной, она не знает, как к этому относится, но думает, что это положительный момент. Ей придется спросить об этом Энид позже, даже если она скорее предпочтет воткнуть себе в глаза иглы, чем добровольно подчинится банальному, бессмысленному ритуалу девчачьей болтовни, который, как она знает, Синклер очень любит. — Это хорошо, — уверяет Ксавье, поднося ее руку к своим губам и целуя тыльную сторону, нежно, сладко и без усилий, как будто ему не нужно ни секунды думать, чтобы решить, стоит ли она такого жеста. — И плохо тоже немного. Но если бы с тобой что-то случилось в прошлом семестре… — он замолкает, что-то затравленное и страдальческое искажает его красивое лицо в таком выражении, которое она сразу же хочет утешить. Ксавьер выдыхает, взъерошивая ее челку, и бормочет: — Скажем так, мысль о твоей безвременной кончине меня тоже смущает. Было бы хреново потерять тебя и не помнить. Очень хреново. Брюнетка обдумывает это, позволяя своему пальцу обвести очертания его губ. Что-то, напоминающее мотыльков, порхает в ее животе, когда он нежно целует кончик ее губ, но она чувствует это как шок для всей своей системы, как будто она просто прикоснулась к проводу под напряжением, и ничего не защитило ее от электрического тока. — Я причиняю боль тебе, — говорит Уэнсдей, и это не вопрос, но Ксавье все равно относится к нему как к вопросу. — Да, — отвечает художник с той же непоколебимой, беззастенчивой честностью. И даже сейчас, есть голос, который шепчет, что она всегда могла доверять ему, что именно это мгновенное доверие заставило ее подозревать его в первую очередь, потому что это казалось таким легким, как никогда ни с кем другим. — Но я тоже не совсем невиновен в этом, — Торп продолжает, и она уделяет ему все свое внимание. — Я сделал свои чувства к тебе твоей ответственностью и разозлился, когда ты не смогла или не захотела ответить на них. И я думаю, что тоже причинил тебе боль. — Ты этого не сделал, — Аддамс отрицает. Потому что она отказывается признать, что его слова, сказанные с таким гневом и язвительностью, ранили ее сильнее, чем нож, которым ее проткнул Крэкстоун. Ей не лучше быть одной, если Энид, Юджину, Ксавьеру не лучше, если бы она ушла из Невермора и никогда не вернулась. Судя по тому, как смягчаются его глаза, полные не сочувствия или жалости, а эмпатии и так далее, девушка не знает, что со всем этим делать. — Я сказал тебе очень дерьмовые вещи, — говорит парень мягким голосом с раскаянием, проводя пальцем по изгибу ее щеки. Теперь очередь Уэнсдей пожимать плечами, стремясь к его прикосновениям. — Большинство из них были правдой. Губы русоволосого парня кривятся, но он качает головой и говорит: — Нет, не были. — Я знаю о своих недостатках, и мне определенно не нужно, чтобы ты отгораживал меня от них, — девушка уверяет сухо. Ксавье не спорит, но говорит тихо, с сожалением. — Я не должен был на тебя кричать. — Ты злился, — указывает брюнетка, мягко надавливая на уголок его губы, пытаясь вернуть его улыбку, потому что по какой-то причине она не хочет смотреть на хмурого парня и чувствовать себя странно и не в хорошем смысле. — Это не оправдание, — Торп возражает, твердым тоном и не оставляя места для опровержения. Он прислоняется своим лбом к ее лбу, и, несмотря на то, что он выше, вдруг чувствует себя таким маленьким, свернувшись калачиком в ее объятиях. — Это никогда… — он качает головой, выдыхая судорожно. — Это никогда не оправдание, Уэнсдей. Никогда. Хорошо? — Хорошо, — соглашается она, нежно дергая его за волосы. — Никаких криков. Часть напряжения спадает с его плеч, и брюнетка расслабляется вместе с ним, нежно целуя в лоб. Что-то хрупкое расцветает в ее холодном, черном сердце, и она внезапно обнаруживает, что переполняется желание спросить, почему? Почему ты так заботишься обо мне, когда все, что я сделала, это причинила тебе боль, и использовала тебя, и была ужасен с тобой, и обвиняла тебя, и не доверяла тебе? Почему себя принижаешь? Почему так мало заботишься о себе? У тебя нет стандартов? Она хочет узнать, но не делает этого, потому что не ее дело требовать от него ответов, которые парень не хочет давать. Она должна делать это. Но Ксавье, потому что он Ксавье, все равно дает их ей, как будто у него есть какая-то личная связь с ее разумом, и хотя эта мысль слишком сложна, чтобы даже начать анализировать. — Потому что, несмотря на то, что ты думаешь, у тебя доброе сердце. Ты заботишься о людях, которых считаешь важными; ты готова на все ради них, даже если это навлечет на тебя неприятности. Потому что ты безжалостна и упряма и отказываешься соглашаться. Потому что ты смелая, бесстрашная и не извиняешься за то, кто ты есть. Ты честная, некоторые сказали бы, что это слишком плохо, — художник добавляет с ухмылкой, но его глаза мягки и правдивы в своей искренности, и Уэнсдей никогда особо не задумывалась о глазах, но она думает, что если бы позволила себе, то могла бы потеряться в насыщенных зеленых оттенках его радужной оболочки и наслаждаться этим. — Потому что ты спасла мне жизнь, даже после того, как я сказал тебе все эти ужасные вещи, и ты не думала дважды, — он сглатывает, глядя ей в глаза так напряженно, что она боится, что он может увидеть каждую ее частичку, поэтому хочет уклониться, но не делает этого. — Потому что я думаю, что ты красивая. — Ты не видел всю меня, — Аддамс говорит за неимением лучшего, потому что ее разум слишком занят, пытаясь обработать все, что он сказал и что он имел в виду — Я бы с удовольствием, если бы ты позволила мне, — бормочет парень. Его голос источает такую ​​неприкрытую искренность и нескрываемую надежду, что сердце девушки приятно сжимается, оно радуется и переполняется тем, как сильно он, кажется, хочет ее. Из всех, кого он мог иметь, он хочет ее. Это непостижимо, правда. — Тебе может не понравиться то, что увидишь, — брюнетка тихо предупреждает и ненавидит то, как дрожит ее голос, ненавидит то, как одна лишь мысль о том, что Ксавье вздрагивает от любого кусочка ее тела, дергает тот крошечный корень неуверенности, от которого она никогда не могла полностью отрезать себя. — Ты меня не пугаешь, Уэнсдей Аддамс, — Торп шепчет, как будто это секрет. Губы Уэнсдей растягиваются в малейшем намеке на улыбку. — Как ты смеешь оскорблять меня. Забери свои слова обратно. Художник усмехается и качает головой, целомудренно и сладко целуя кончик ее носа, отчего тот сморщивается. — Никогда. Аддамс мычит, а затем тут же вынуждена сдерживать зевок; глаза внезапно становятся тяжелыми от усталости, и художник выглядит не намного лучше: фиолетовые синяки под его глазами резко контрастируют с его бледной кожей, и девушка задается вопросом, не преследуют ли его видения тоже. Она хмурится при этой мысли, проводя по теням нежным пальцем. — Тебе следует немного поспать. — Я мог бы сказать то же самое о тебе, — возражает Ксавьер, зевнув. — Ты хочешь остаться? Большая часть брюнетки хочет отказаться и вернуться в безопасное место своего общежития, чтобы она могла тщательно изучить все, что произошло сегодня ночью, проверить каждое слово, каждое мгновение, пока она не сможет осмыслить это и смириться с такой большой переменой. Но затем она думает о том, что вообще привело ее сюда — о ее кошмаре, немедленном облегчении, которое она испытала, увидев Торпа собственными глазами, — и понимает, что хочет принять его предложение. А затем ее мысли переносятся к Энид и Вещь, которые проснуться в их спальне, обнаружат, что ее кровать пуста, и доведут себя до паники, потому что соседка не догадалась оставить записку или взять с собой этот дурацкий телефон, чтобы отправить текстовое сообщение, позволяя знать, где была и когда ожидать возвращения. Чувство вины гложет ее изнутри, потому что, несмотря на то, что Аддамс не нуждается в чьем-либо мнении о ее приходах и уходах и не хочет подвергать себя мучительному допросу, который, без сомнения, будет ждать ее, когда она вернет их общежитие; ее сердце сжалось от мысли, что причинит волчице еще больше ненужных страданий из-за ее легкомысленной натуры. — Я могу написать Энид, что ты здесь, чтобы она не беспокоилась и не послала за тобой поисковую группу, — предлагает Ксавье, как будто он чувствует истинную причину ее колебаний, и это должно раздражать. Как хорошо он, кажется, просто знает ее. — Если это приемлемо для тебя и Энид будет знать о моем местонахождении и о том, что со мной все в порядке, тогда да, я хотела бы остаться, — наконец Уэнсдей решает; ее сердце сжимается от ответной улыбки парня, как будто возможность проводить больше времени в ее присутствии стоит того, чтобы быть в восторге. Он целует ее в висок, прежде чем встать, чтобы схватить телефон, который лежит брошенный на столе, и брюнетка занимает свое прежнее место на кровати, вытаскивая ноги из обуви и ставя их возле изножью кровати, прежде чем залазит в кровать под покрывало, лежа в любимом ею положении, на спине, чувствуя себя как дома в комнате Ксавьера, даже несмотря на то, что часть ее корчится при этом, потому что это такое интимное пространство, в которое она вторгается. Она слушает, как он печатает на своем телефоне, прежде чем раздается тихий щелчок, а затем отчетливый стук, когда он кладет устройство на стол. Девушка слушает шаги его босых ног по дереву, когда он обходит кровать, щелчок выключающейся лампы, окутывающей комнату тьмой, которую прерывает только голубое сияние луны. Она чувствует, как прогибается кровать, свет выключается, и Торп садится рядом с ней, оставляя между ними несколько дюймов пространства, за что она благодарна и раздражается в равной мере, потому что хочет, чтобы он был рядом. Она не понимает, что означает этот новый вид близости и внезапное стремление к ней. Уэнсдей чувствует на себе его взгляд, поэтому перекатывается на бок, и он зеркально отражает ее положение; их глаза почти застенчиво встречаются из-за небольшой щели, образованной их отдельными подушками; ноги почти бессознательно переплетаются под одеялом, связывая их вместе, и это мило и пугающе в своей новизне, но брюнетка не возражает против этого, ни в малейшей степени. — Эй? — она окликает во внезапной тишине, губы подергиваются. — Да? — отвечает Ксавьер; его собственные губы изгибаются; взгляд мягкий, когда он блуждает по ее чертам, как будто он упивается ею, запоминая этот момент, и девушка ловит себя на мысли, что этот момент навсегда останется на странице его альбома для рисования тоже. — Ты выглядишь уставшей, — он подмечает тихим голосом. — Так и есть, — Аддамс отвечает честно, и это новое чувство, которого она никогда раньше не испытывала, — настоящая, неподдельная удовлетворенность в чужом присутствии. — Тогда, — бормочет художник, зевнув от собственной усталости. — Спокойной ночи, Уэнсдей. — Спокойной ночи, Ксавье, — бормочет брюнетка смотрит, как он сначала закрывает глаза, а потом она — свои, и именно здесь она чувствует себя достаточно смелой, чтобы сказать: — Прости, что не написала во время каникул. Торп молчит, и Уэнсдей точно знает, что его глаза все еще закрыты, и как будто он знает, что ей не нужен чужой взор. Парень также боится узнать ответ на вопрос, который наконец шепчет: — Почему ты это не сделала? — Потому что ты меня пугаешь, — медиум отвечает так же тихо и открывает глаза, так что может видеть его лицо, угловатую форму его челюсти, полноту губ, а затем его глаза открываются, сияя, как у кошки, находя ее взгляд, и она продолжает уязвимым тоном: — То, что ты заставляешь меня чувствовать, я не понимаю. И это меня пугает. — В хорошем смысле или в плохом? — спрашивает Ксавье, но голос не звучит сердитым или расстроенным; просто искреннее любопытство, как будто он готов принять любой ответ и смириться с этим. — Оба варианта, — брюнетка отвечает. Она редко дает неоднозначные ответы. — Потому что я хочу этого, но боюсь того, что это значит. Что это меняет для меня. Как это меняет меня, — она глотает. — Вдруг одним днем я потеряю тебя. Русоволосый парень долго молчит, но экстрасенс знает, что он не спит, а просто обдумывает то, что хочет сказать, и эта тихая созерцательность, как будто он знает цену словам, их вес и хочет убедиться, что использует их правильно. Это одна из черт, которые она ценит и ценит в нем больше всего. — Полагаю, в конце концов тебе придется решить, стоит ли рисковать или нет, — наконец произносит Ксавьер мягким голосом. — Если нет, то что ж, не буду врать, это будет отстойно, но нельзя быть с кем-то из жалости или боязни задеть его чувства. Потому что это несправедливо по отношению к любому из партнеров — любить кого-то наполовину или быть любимым наполовину, — у Уэнсдей перехватывает дыхание от любви, но парень непоколебим и не останавливается, продолжая: — И если ты решишь, что оно того стоит… ну, я не могу обещать, что мы будем вместе вечно или что мы не будем ссориться и не будет моментов, когда у одного из нас или у обоих возникнут моменты сомнения или неуверенности, потому что это было бы и неправдой, и несправедливостью… — Так что же нам делать? — Аддамс прерывает его, кусая нижнюю губу, что делает редко, из-за проявлении беспокойства, и Торп неуверенно протягивает руку, осторожно вытаскивая ее из-под зубов и успокаивающе проводя большим пальцем по следам, которые она оставила. — Мы будем разговаривать, общаться, идти на компромисс и никогда не позволять друг другу решать проблемы наедине. Больше нет, — художник объясняет, как будто это действительно так просто, и медиум ничего не может с этим поделать… — Это звучит слишком просто, — она указывает скептически. — Возможно, — допускает парень, но затем возражает мягким тоном, — но не все должно быть трудным. Аддамс тоже думает об этом и, как бы ей ни хотелось отметить, что эмоции не только могут быть пронизаны трудностями, они также беспорядочны, проблематичны и часто мешают. У них есть тенденция создавать ситуации, которые когда-то были четкими оттенками черного и белого, смешанные с серыми тонами, а девушка не имеет привычки иметь дело с оттенками серого. До сих пор, по крайней мере. Потому что, хотя ей и больно признавать это, Ксавье прав: некоторые вещи действительно так просты — да, нет, делай или не делай — и если есть что-то еще, чего не делает Уэнсдей Аддамс, так это в полмеры. И если она в чем-то и уверена, так это в том, что Ксавьер Торп заслуживает гораздо большего, чем полумеры, и в этом она не хочет идти на компромисс. Хм, может быть, это так просто. Черт бы его побрал. — Хорошо, — бормочет брюнетка; голос чуть громче шепота. Потому что, как бы ни было страшно полностью и беззаветно отдаться другому человеку, нет никого другого, кому она доверяла бы больше, чем художнику, который, как она знает, даже не задумываясь и не требуя этого, отдаст ей всего себя. Да или нет, делай или не делай. Простой, легкий, оттенок серого, который она никогда не рассматривала до сих пор. И Торп подтверждает это, когда его рука находит ее в темноте и переплетает их пальцы, скрепляя свое обещание нежным пожатием и мягким благоговейным: «Хорошо», — взамен. Просто. Легко. Оттенок серого. Это обволакивает ее, как одеяло, укутывая своим теплом и безопасностью, успокаивая гложущую тревогу, которая медленно грызет ее внутренности с тех пор, как они разошлись перед зимними каникулами. — Ксавье? — шепчет в темноту, чуть громче дыхания. Но он все равно ее слышит и отвечает ей тихим бормотанием: — Хм? — слышно, как парень уже на пути ко сну, и брюнетка не может не улыбнуться. — Сладких снов, — она шепчет ему. Пауза, и Аддамс не нужно смотреть, чтобы понять, что он тоже улыбается, а затем шепчет в ответ: — Тебе тоже, Уэнсдей. И впервые в жизни ей хочется, чтобы это были они.