Пытка со страстью

Глава 11.

Плей-лист главы:       Everything Works Out in the End — Kodaline       Cardigan — Taylor Swift       LOVE ME HARD (bonus track) — Jerry Heil       Never Tear Us Apart — Bishop Briggs (slowed + reverb)       Two Feet — Love Is A Bitch

ⵈ━══════╗༺◊༻╔══════━ⵈ

Аделайн

Я проснулась в самом тёплом, самом безопасном месте на свете — в его объятиях. Но это было больше, чем просто тепло. Это было как плыть в сладкой вате, где всё: его кожа, его дыхание, его запах впиталось в меня за ночь, вплелось в каждый нерв, в каждый вздох, в каждую мысль о нем. Алехандро держал меня крепко, будто боялся, что я исчезну. Его рука лежала на моей талии, тёплая и тяжёлая, большой палец лениво рисовал круги на коже под краем его футболки, которую я накинула ночью. Хотя она больше мешалась. Слишком тонкая, чтобы скрыть хоть что-то. Слишком чужая, чтобы быть преградой между нами. Я тихонько повернула голову, и он тут же проснулся. Или, может, не спал вовсе. — Buenos días, preciosa… — его голос был хриплый, низкий, будто лениво расползающийся по утру, как растаявший мёд. — Ты всегда выглядишь так сладко по утрам? Я улыбнулась, зарываясь носом в изгиб его шеи. — Только когда просыпаюсь в кольце железных рук, — прошептала я, касаясь губами его кожи. Он мягко засмеялся, грудная клетка подо мной дрогнула. — Железных, да? — он чуть сильнее прижал меня к себе, и я тихо пискнула от того, как приятно было ощущать силу, с которой он это делал. — А ты ускользаешь так быстро, что я начинаю верить — это всё сон. — Тогда не отпускай, — сказала я, и в этой фразе звучало больше, чем просто флирт. Больше, чем кокетство. Она сорвалась с губ почти неосознанно. Он замер. А потом коснулся губами моего лба, скользнул вниз к виску, щеке, подбородку. Поцелуи были лёгкими, почти ленивыми, будто ему нравилось касаться меня понемногу. Смаковать. — Не собирался, — его голос стал тише, а пальцы тем временем скользнули по моей спине, под ткань. Медленно, неспешно. — Мне нравится, как ты смотришь на меня с утра. Глаза ещё не полностью проснулись, а ты уже хочешь чего-то… нехорошего, правда? Я не ответила. Просто потянулась к его губам, подарив глубокий, тёплый поцелуй. Он отозвался на него так, будто этот поцелуй был единственным, что имело значение сейчас. Под одеялом было уютно и опасно. Его ладонь легла на моё бедро, обожгла кожу. Я вздрогнула, не от холода, а от напряжения, сладкого и щекочущего. — Может, и хочу, — прошептала я, упираясь лбом в его висок. — Но сейчас мне нравится просто лежать рядом. Дышать тобой. Чувствовать, как ты дышишь мной. Он шумно выдохнул, почти рыча от сдерживаемого желания. — Не говори так, малышка. Это… на грани. — Вот именно, — я усмехнулась, и провела кончиками пальцев по его ключице. — Там всегда всё самое интересное. Мы лежали в этой невесомой тишине, полной вздохов, случайных, но не очень скромных прикосновений и неспешных взглядов. Ни о чём не нужно было говорить, но мы говорили. Про жизнь друг друга, про работу, про чувства. Про мелочи, про то, что снится, про то, что будет потом. А в каждом слове, в каждой нотке чувствовалось: это больше, чем страсть. Это начало чего-то важного. Того, что уже не остановить. Я уткнулась носом в его грудь, лениво обрисовывая пальцем изгиб мышцы. От него пахло утренним теплом и кожей, чуть солоноватой, родной, и чем-то спокойным, будто он носил в себе целый океан: тёплый, глубокий, опасный. — Ты слишком удобный, — промурлыкала я. — Теперь мне сложно встать с кровати. Алехандро хмыкнул и откинул голову на подушку, глаза были прикрыты, но я чувствовала, как он улыбается. — Не вставай. Всё равно ещё рано, — прохрипел мужчина. — У тебя же наверняка работа? — я приподнялась на локте и заметила, как его взгляд скользнул к часам на тумбочке. Лицо тут же стало серьёзнее. — Через полчаса брифинг. Надо быть в штабе, иначе Родольфо заявится сюда без приглашения, — пробурчал он с таким видом, будто ему самому не особо этого хотелось. — Нет, нет, не пущу, — возмутилась я, и с кокетливо-театральным стоном перекинулась через него, прижав его к постели своим весом. — Ты в плену. Теперь ты мой военный трофей. — Если так будут выглядеть все мои пленения, то я не против капитулировать каждый день, — Алехандро засмеялся, обняв меня за талию. — Так и запишем, — ухмыльнулась я, склонившись к его губам. Мы поцеловались легко, почти лениво. В этом поцелуе было утро, нежность и невыносимое нежелание отпускать друг друга в реальность. Я перекатилась на бок и машинально провела пальцем по поверхности тумбочки. Мой взгляд зацепился за небольшой снимок в тонкой серебристой рамке. Нечто в нём притянуло меня. На фото был Алехандро, но моложе, в глазах намного меньше тени, больше света. Рядом с ним стояла низенькая девушка. Совсем юная, лет двадцати. С широкой, солнечной улыбкой такими же шоколадными глазами и длинными волосами цвета вороньего крыла. Рука Алехандро располагалась у неё на плече, крепко обнимая и даже прижимая к себе, его лицо мягкое, почти домашнее. Они выглядели… близкими. Я притихла. Что-то сжалось в груди не ревность даже, а укол интереса, тревожного, неосторожного. — Кто это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он чуть приподнялся на локте, проследил за моим взглядом. Лицо на мгновение изменилось — морщина на лбу, сжатая челюсть, в глазах мимолетный укол боли. Но потом он расслабился, откинулся обратно. — Это моя младшая сестра, Федерика, — ответил он. — Фото старое. Очень старое. Тогда она только закончила колледж. Я приехал на её выпускной. — Она красивая, — сказала я тихо, и снова посмотрела на снимок. — У вас один взгляд. Только у неё… светлый. Он кивнул. Его пальцы снова легли на мою талию, тёплые, уверенные. — Она такая и была. Слишком светлая для всего этого дерьма. Я пытался держать её подальше… — он замолчал, а потом с чуть большей тяжестью добавил: — Не получилось. Я посмотрела на него, взгляд, в котором отражалась боль, которую он не озвучивал, был всё таким же тёмным, глубоким. Я не стала расспрашивать, не сейчас. Просто аккуратно потянулась, коснулась его щеки. — Прости. Я не хотела… Он вздохнул и поймал мою ладонь, прижал к губам. — Всё в порядке. Просто… не думал, что ты это заметишь. — Я замечаю в тебе всё, Алехандро. Даже когда стараюсь не влюбляться. Он замер, потом усмехнулся, притянул меня ближе, снова спрятал в своих объятиях. — Тогда я точно не пойду на брифинг, — пробормотал он, уткнувшись в мою шею. — Вот и отлично, — улыбнулась я, прижимаясь к нему. — Пусть подождут. И мы замолчали. На время забыв о часах, брифингах и внешнем мире. В этом утре были только мы, тепло и притяжение, которое уже невозможно было отрицать. Но я видела, или вернее правильнее было сказать чувствовала всем телом напряжение мужчины. После того, как я затронула тему его сестры, напряжение, пусть даже небольшое, но все-таки не полностью покинуло его тело. Это чувствовалось в его руках, в прикосновениях, пусть он и прикасался ко мне с нежностью, маскирующей под собой грусть, я все чувствовала, но молчала. Не хотела еще больше бередить старую рану, на собственном опыте знаю, какого этого терять родного человека. Когда погибла мама, я абсолютно не представляла свою жизнь дальше. Ни при каких сюжетах, сверяя в голове различные исходы событий, я чувствовала эту глубокую боль. Она была словно заноза, засевшая голубого в плоти, и от нее было не избавиться. По миру ходит поверье, что время лечит. Может отчасти это правда, мы постепенно абстрагируемся от потери. Начинаем учиться жить дальше, как бы если бы наши близкие желали для нас спокойствия и умиротворения. Иногда боль — это не зовущий крик, не острый укол, а тихий, затяжной шепот прошлого, который звучит в тебе даже тогда, когда вокруг тишина. Я почувствовала это сейчас, лежа рядом с ним, в его объятиях, глядя на старую фотографию, на которой его улыбка казалась таким редким, почти вымершим видом тепла. И всё равно она была, жила и дышала, а может и любила кого-то. Его младшая сестра… Интересно, какой она была? Подружились ли бы мы с ней? Тяжело осознавать то, что сейчас это уже совсем неважно… Я отвела взгляд, положила голову ему на грудь, слушая, как ритмично бьется его сердце, и в этот момент внутри меня всплыла своя боль. Я не звала её, не просила возвращаться. Но она пришла. Я снова та девочка. С мокрыми от дождя волосами, в сером пальто, слишком большом для своих плеч, стоящая посреди больничного холла. Я помню, как пахло тогда — резиной, мокрым асфальтом и разлитым кофе. Помню, как мне говорили: «Аделайн, ты должна быть сильной.» Но я не хотела быть сильной. Я хотела быть рядом с мамой, хотела, чтобы её смех всё ещё жил на кухне, чтобы её руки ещё гладили мои волосы, чтобы её голос звал меня по имени, когда я притворялась, что сплю. Я помню, как мое сердце тогда сжалось, как будто его прижали дверью и не отпустили до сих пор. И, может быть, именно поэтому я так чувствую Алехандро, его боль и его молчание. Его защитные стены, за которыми прячется человек, который тоже однажды остался стоять в холле своего горя. Я осторожно провела пальцами по его ключице, прислушиваясь к себе. Мы с ним похожи. Двое, у которых были вырваны важные части, но которые продолжают идти вперёд, собирая себя по кусочкам. — Знаешь, — прошептала я, поднимая взгляд к его лицу. — Мне кажется, боль… она не уходит. Мы просто учимся жить рядом с ней. Но когда кто-то рядом… она становится тише. Он не ответил сразу, просто сжал меня крепче, уткнувшись подбородком в мои волосы. И в этот момент я поняла: неважно, сколько раз я разбивалась если есть кто-то, кто собирает тебя после… значит, есть шанс снова стать цельной. Он лежал рядом, всё ещё лениво проводя пальцами по моей талии под тёплым одеялом, будто рисовал на коже невидимые линии, и вдруг его тихий шепот прошелся по коже: — Мне жаль, что ты потеряла мать. Мои брови дрогнули. Сердце сжалось, это было неожиданно. Я подняла на него взгляд, чувствуя, как внутри будто бы что-то сместилось, слишком личное. Слишком точно. — Откуда ты… знаешь о ней? — прошептала я, настороженно, не сводя с него взгляда. Он ненадолго замолчал, будто выбирал слова. Потом перевёл глаза на потолок и выдохнул: — Я был на похоронах, стоял в стороне. Не хотел, чтобы ты меня заметила, — ответил он. Я села, облокотившись на локоть, не веря в то, что услышала. Моя мать погибла так внезапно… и я всё это время даже не подозревала, что он знал, что он был там. — Ты… был там? Но… почему? Он обернулся ко мне и, не отрывая взгляда, мягко, почти извиняясь, добавил: — Я знал её, и знал тебя. Гораздо раньше, чем ты думаешь. Мир на секунду пошатнулся. Я моргнула, не сразу вникая в смысл его слов. — Что ты хочешь сказать? На его лице появилась лёгкая, почти тёплая тень улыбки. — Ты приезжала на базу с родителями. Я тогда служил в другом подразделении и еще не был полковником. Ты была девчонкой, упрямая, бесстрашная… с тем же огнём в глазах, что и сейчас. Я запомнил тебя. — Подожди… — прошептала я, сердце стучало в ушах. — Ты помнишь меня тогда? — Как вчера, — ответил он, улыбаясь. — Ты пыталась украсть казенный шоколад с кухни, спорила с охраной, лезла в каждый угол. Один раз убежала на стрельбище, и твою мать чуть не хватил удар. — Это так на меня похоже… — О да, — хмыкнул он. — Ты была огнём, но и осталась им. Просто стала ещё ярче. Я тихо засмеялась, сквозь удивление и лёгкий трепет. Воспоминания стали оживать, как будто он зажёг свет в тёмной комнате прошлого. — Это… безумие. Почему ты мне никогда не говорил? — Не знал, как ты отреагируешь, — признался он. — Я ждал, пока ты вспомнишь, но ты тогда была совсем юной. А потом… Он замолчал, взгляд стал серьёзным. — Потом ты оказалась в плену. Твой отец позвонил мне и сообщил об этом. Я узнал тебя и всё встало на место. Я бы спас тебя в любом случае, Аделайн. Но когда вспомнил и понял, кто ты… Я не мог позволить себе не дойти до конца. Я молчала, сжимая пальцы в простынях. Это было много. Это было глубоко. Это было больше, чем просто совпадение. Мы действительно были связаны. — Значит… ты знал меня почти всю мою жизнь? Он чуть улыбнулся, и я почувствовала, как его рука обвивает мою талию крепче. — Да, и всё это время… будто ждал, когда наши пути снова сойдутся. Я потянулась к нему ближе, прижалась лбом к его щеке, чувствуя, как в груди рождается что-то очень хрупкое и очень настоящее. — И вот мы здесь, — прошептала я. — В твоей постели, между прошлым и тем, что только начинается. Он коснулся губами моей лба и ответил: — И я не собираюсь это отпускать.

ⵈ━══════╗༺◊༻╔══════━ⵈ

Алехандро

Свет скользнул по её телу, пробравшись сквозь полураскрытые шторы, а тонкие полосы золотистого света на её обнажённой коже смешиваясь с цветом её огненных волос. Я уже был одет: черная футболка, штаны, кобура с пистолетом. Время не щадило никого, даже таких, как мы, тех, кто учился жить между моментами, украденными у мира. Я стоял у двери, застёгивая ремень, и не мог оторвать глаз. Аделайн лежала на моей кровати, укрывшись простынёй, растрепанная, тихая. Её плечо чуть высунулось из-под ткани моей футболки — я до сих пор не понял, каким образом ей удалось стащить её у меня. Одна нога лениво свисала с края кровати. Волосы спутаны, щеки ещё хранят тепло сна, а губы воспоминание о поцелуях. И в этом утреннем свете она казалась почти нереальной, той самой точкой покоя, к которой стремишься, не осознавая, как сильно она тебе нужна. Я подошёл, присел на край кровати, оперся рукой о матрас. Она приоткрыла глаза и улыбнулась, такая ленивая, томная, сладкая и такая по-настоящему домашняя, что внутри у меня что-то дрогнуло. — Уже уходишь? — её голос всё ещё был сонным. — Через пятнадцать минут начинается брифинг, — тихо ответил я и наклонился ближе, пальцами провёл по её щеке. — Но, чёрт возьми, мне совсем не хочется уходить. Она только мягко вздохнула и потянулась ко мне, как кошка. Простыня соскользнула чуть ниже, обнажая изгиб ее бедер. Я запомнил этот вид. Запечатлел его в памяти, будто знал — к нему захочется возвращаться снова и снова. — Полковник, вы смотрите так, как будто собираетесь меня нарисовать, — прошептала она, игриво. Я усмехнулся, склонился и коснулся её губ поцелуем, долгим, медленным, со вкусом прощания, которое не хотелось произносить. — Если бы умел рисовать, нарисовал бы. Но пока могу только запоминать, — ответил я, взглядом обводя каждую линию её тела, будто гравируя в памяти. Когда я поднялся, она приподнялась на локте, глядя на меня с той же игривой нежностью, с которой можно смотреть только на того, кому ты веришь. — А вечером? — спросила она тихо. Я уже взялся за дверную ручку, но обернулся и задержался. Мысли о ней не отпускали. Мысли о том, как в ней сочетается хрупкость и внутренняя сталь. — Вечером, — задумался я. — Я научу тебя паре приёмов самообороны. На случай, если снова окажешься в беде. — А если я сама — беда? — усмехнулась она, щурясь на утренний свет. — Тогда тебе придётся научиться защищаться от меня, — сказал я в ответ, и, бросив последний взгляд, вышел, оставив за собой только запах моей кожи на её теле и обещание вернуться.

ⵈ━══════╗༺◊༻╔══════━ⵈ

Алехандро

Иногда боль возвращается не резко, а тихо, как холодный ветер, пробирающийся сквозь щели в закрытом доме, — и именно так она вернулась и сегодня, когда я уже был на полпути к брифингу. Я шагал по коридору, но перед глазами не было серых стен базы, не было солдат и офицеров, мелькающих навстречу. Передо мной вновь стояла моя Федерика. Младшая сестра, которую я любил больше жизни, упрямая и светлая, с тем смехом, что всегда разгонял мои самые тёмные мысли. И с тем же взглядом, в котором было слишком много доверия к этому миру, чтобы он мог её пощадить. Её смерть не была случайностью, не была ошибкой судьбы или глупой случайной встречей с опасностью. Её вырвали у меня намеренно, методично, холодно. Они знали, кто она. Знали, что кровь у нас одна. Знали, что, ударив туда, попадут в самую суть меня, в то место, где нет брони, нет щита, нет даже возможности поднять оружие. Люди Эль Син Номбре сделали это не ради денег, не ради выкупа…они хотели увидеть, как я сломаюсь. Хотели услышать, как я сорвусь на крик, и почувствовать, как я провалюсь в ту бездну, куда они толкали меня. И да, я кричал тогда, но не от страха, а от ярости, от бессилия, от того, что опоздал, что не успел, что не смог спасти её, хотя мог. Я помню, как тогда, в тот день, всё вокруг будто лишилось красок, воздух стал вязким, тягучим, пропитанным запахом крови и пыли, а солнце, беспощадно жгущие кожу, вдруг показалось холодным и тусклым, как взгляд мертвеца. Федерика… она всегда была светом в моей тьме, маленькой девчонкой с глазами, полными веры в то, что я — её герой, способный защитить её от любой беды. Но герои, как выяснилось, не всегда успевают. Я пришёл слишком поздно, и всё, что осталось — это ее мертвое окровавленное тело на холодном бетонном полу. Эль Син Номбре знали, куда бить. Они вырвали из меня сердце и с наслаждением смотрели, как я пытаюсь вдохнуть, не имея лёгких. Я до сих пор помню её руки, тонкие, как у ребёнка, и то, как они безжизненно свисали, когда я нашёл её. И с тех пор я ношу в себе это тяжёлое чувство, едкое, как яд, которое каждый день наполняет меня решимостью, напитывать чувством мести. Оно не отпускает, не даёт мне права расслабиться, не даёт забыть, что мир всегда ищет, куда ударить, и бьёт туда, где больнее всего. И теперь, когда в моей жизни появилась Аделайн, я вижу, как этот круг может повториться, и не позволю этому случиться. Она не знает, насколько этот мир жаден до тех, кто тебе дорог. Она не видела, как враги сжимаются вокруг медленно, как кольца змея, отрезая все пути к спасению, но я видел. И потому никогда не позволю им даже прикоснуться к ней. Если придётся, то я сожгу всё до основания, вытравлю каждую тварь, что осмелится приблизиться, но не допущу, чтобы с ней произошло то, что произошло с Федерикой. С тех пор я ношу в себе её тень, как пулю, что невозможно извлечь — она гниёт глубоко внутри, разъедая меня изнутри, превращая каждую мою улыбку в тщательно натянутую маску. Но я клянусь всем, что у меня осталось, — я не позволю, чтобы с Аделайн случилось то же самое. Никогда. Пусть мир сгорит к чёрту, пусть мои руки будут по локоть в крови, пусть я стану чудовищем, которое они боятся даже во сне, но я не отдам её в их грязные руки. Я видел, как смерть забирает близких, и я готов разорвать на куски каждого, кто осмелится прикоснуться к ней, даже если для этого придётся переступить через самого себя. Я уже вижу три пути, и каждый из них пахнет порохом и кровью: первый — уничтожить наркокартель Эль Син Номбре до последнего пса, выжечь их гнёзда, стереть их имена, чтобы они исчезли, как будто никогда не существовали; второй — сыграть в долгую, вползти в их мир тихо, как змея, и, дождавшись момента, вырвать им горло изнутри; третий — уйти с Аделайн настолько далеко, чтобы их тени не дотянулись до нас… но я знаю себя, и знаю, что выберу первый, потому что бегство — это удел тех, кто уже проиграл. И, может быть, это не просто желание защитить её. Может быть, это моя искупительная война. Мой шанс однажды повернуть всё иначе. Но одно я знаю точно, второй Федерики в моей жизни не будет.

ⵈ━══════╗༺◊༻╔══════━ⵈ

Аделайн

Пол под ногами глухо отдавал шаги, будто вбирал в себя звук, чтобы не нарушать вязкую тишину пустого зала. Воздух здесь пах металлом, машинным маслом и легкой пылью, осевшей на грубых спортивных матах в углу. Лампы под потолком излучали мягкий, чуть желтоватый свет, который стекал вниз, подсвечивая силуэты тренажеров, висящие мешки, и длинную линию тира, уходящую в полумрак. Алехандро шел чуть впереди, и я не могла отвести взгляд от его спины, от того, как под тонкой черной футболкой уверенно и плавно двигались мышцы, с тем самым хищным спокойствием, в котором пряталась опасность. Он держал меня за руку так, словно даже здесь, в полной тишине, был готов прикрыть, заслонить, выдернуть из-под удара. Мы подошли к оружейному станку, и я заметила, как тусклые лампы выхватывают блеск стальных стволов, лежащих на подставках. Холодный металл, идеально чистый, и тихое, почти уважительное отношение Алехандро к каждой детали, он касался оружия так, будто оно было живым. — Ну что, готова? — спросил он, и уголки его губ дрогнули. Я чуть улыбнулась, наклоняя голову, делая вид, что оцениваю выбор оружия, но на самом деле рассматривала его руки. Эти сильные, с длинными пальцами, с заметными жилками руки, которыми он мог и убить, и защитить. — Если ты будешь рядом, — ответила я тихо, позволяя в голосе скользнуть легкой насмешке. — То я готова хоть в центр боевых действий. Он бросил на меня быстрый, почти опасно теплый взгляд, и я почувствовала, как внутри растекается странная смесь адреналина и какого-то сладкого напряжения. Я подошла ближе, настолько, что смогла ощутить его тепло даже сквозь ткань, и тихо добавила: — Только ты обещал не просто показать, а научить… а я хочу, чтобы ты показал всё. Я знала, что играю с огнем, но в его присутствии это было почти естественно так тянуться к опасности, испытывать её на вкус, пока она сама не решила попробовать меня. — Пусто, — заметила я, оглядывая зал, будто и не говорила ему недавних откровенных слов. — Ты специально так подгадал, чтобы у меня не было свидетелей позора? — Нет, — его голос был хриплым и тихим, но с усмешкой. — Просто я хотел, чтобы всё внимание было на тебе. — И на пистолете, — парировала я. — Пистолет — это инструмент. Все внимание на тебе. Я снова взглянула на оружейный станок, на котором аккуратно выложенные тренировочные пистолеты в футлярах, лежали словно драгоценности. Его взгляд стал серьёзным, почти благоговейным. — Обещал пару уроков, значит, дам, — сказал он. — Но сначала правила. Любое знание, это ответственность. Ты готова слушать? — Я всегда готова слушать тебя, — улыбнулась я, играя взглядом. — Вопрос только, насколько я готова подчиняться. — Это мы проверим, — мужчина сверкнул глазами. Он вложил в мою ладонь тренировочный пистолет, не холодный, но тяжёлый и ощутимый. Надел на нас специальные шумоподавляющие наушники. — Первое, это стойка. Без неё ты будешь не опасна, а беспомощна. — Я опасна сама по себе, — заметила я. — Ты опасна для моей концентрации, — ответил он, вставая за моей спиной. Его руки легли на мои плечи мягко, направляюще. — Центр тяжести чуть ниже. Да… вот так. Дыши, Аделайн, — он приблизился к моему уху и буквально прошептал последние два слова. — Ты уверен, что это тренировка, а не… — я прикусила губу. — …что-то другое? — Пока тренировка. Но у тебя есть талант всё превращать в… что-то другое. Я засмеялась. Он подвёл мою руку к рукоятке. — Чувствуешь? Не пальцами держишь, а всей рукой. — Чувствую. И не только это, — я чуть сильнее прижалась спиной к его груди, и потерлась бедрами о его пах. Он тихо выдохнул. — Ты играешь с огнём, Адди. — Может, я просто хочу, чтобы мой инструктор немного потерял контроль. Он отступил на шаг, но только чтобы встать рядом и показать стойку. Я повторила, нарочно чуть-чуть ошибаясь, чтобы он снова поправил. Он не подвёл, ладонь легла на мою спину, чуть выше талии. — Так лучше, — сказал он. — И перестань так на меня смотреть. — А как я на тебя смотрю? — я специально ласково повела бедрами. — Как будто собираешься меня застрелить. Или… поцеловать. — Выбери, что тебе приятнее, — ответила я ухмыляясь. Мы перешли к работе с мишенями. Он запретил мне смотреть на цель, пока я не отработаю дыхание. — Закрой глаза, — приказал он. — Вдох. Выдох. Слушай меня. — Я и так всегда тебя слушаю, — прошептала я, облизывая пересохшие губы. Его взгляд остановился на них. — Не спорь, — он коснулся моих пальцев. — Ритм один со мной. Я послушно дышала в такт. Его голос стал мягче. — Ты можешь быть очень опасной, Адди. — Я уже опасная. Просто ты ещё не видел всего. Мы смеялись, когда я путалась в шагах. Он «наказывал» лёгким шлепком по попе. — Ещё раз так сделаешь и получишь десять отжиманий, — хрипло сказал он. — А если я выполню идеально? — Тогда… может, заслужишь что-то приятнее, чем отжимания. Я решила «ошибаться» ещё пару раз. Под конец он показал вариант условной атаки. — Сначала не дай страху управлять твоим телом и сознанием. Потом, перенаправь энергию, и последнее, уйди в защиту, если нужно. — А если я просто… — я чуть склоняю голову и прищуриваюсь. — Обниму нападающего? Его губы тронула ленивая, почти опасная улыбка. — Если ты так сделаешь, мía, мне придётся убить беднягу… — в голосе ленивый рокот, но глаза говорят совершенно другое, там целый пожар. — Хм… — я как будто невзначай прикусываю губу, глядя на него из-под ресниц. — А если я буду обнимать только тебя? — Тогда, cariño… — он наклоняется ближе, и горячее дыхание щекочет мой висок. — Беднягой буду я. Я рассмеялась коротко, чуть хрипло от азарта, потому что в этой фразе было всё: и опасность, и охрана, и неизбежная ревность, и обещание. Его слова раззадорили и рассмешили меня одновременно. Они напомнили, что за этой игрой лежит реальность, где он действует не словами, а железом и твердой решимостью, и что именно это делает его таким притягательным и таким запретным одновременно. Он шагнул ближе, чтобы не терять тон тренировки, но его шаг означал больше, чем просто игра. Он встал за мной, тело его почти касалось моего спины, его руки надёжно обвили мои плечи, и я почувствовала, как тепло его ладоней проходит через ткань футболки прямо к коже. Его голос был совсем рядом у моего уха, и в нём был тот самый низкий бархат, который заставлял дрожать даже когда он говорил о просто технических вещах: — Сначала стойка, потом дыхание, и только потом прицел. Держи локоть чуть плотнее к корпусу. Нога чуть правее. Смотри по линии, не по к кончику дула, а туда, куда хочешь попасть. Он позволял мне чувствовать себя ученицей, и в то же время его присутствие было экзаменом, который я с радостью принимала. Я поставила ладони на рукоять, ощутила тяжесть тренажёрного пистолета. Он поправил мою хватку, его пальцы коснулись моих, провели там, где нужно, и это касание будто случайное, преднамеренное, и защитное заставило живот наполниться теплом и едва заметным страхом, но страх не от оружия, а от того, что может случиться, когда между нами сгорит искра. — Дыши глубоко, — шепнул он, и его дыхание легко коснулось моей шеи. — Выдох на моменте выстрела, не сдерживай дыхание, иначе дрогнет рука. Я закрыла глаза, послушала его голос и при этом слышала в себе всё: ритм сердца под его ладонью на моей талии, ровное и спокойное, и как он совпадает с моим, как будто он заранее встроил меня в свой счёт. Вдох — задержка — выдох, и в этот выдох пришло действие: я нажала на курок. Звук первого выстрела разорвал тишину тира, рванул как маленький гром; отдача пробежала вверх по руке, но он держал меня, направлял, и я ощутила, как сила отдачи не ломает меня, а учит. Запах пороха такой сухой и острый осел в носу, а на мишени вдалеке раздался чёткий стук — это было попадание. Я распахнула глаза, и наши взгляды встретились, глаза наполнены дымкой и эмоцией: в его глазах было одобрение, маленькая искорка, та самая, которую добывать я умела лучше всего. — Умница. Давай еще раз, только не отвлекайся, — произносит он, но сам позволяет пальцам задержаться на моих чуть дольше, чем нужно. Его большой палец мягко скользит по внутренней стороне моего запястья, и внутри всё сжимается в сладком напряжении. — Это ты меня отвлекаешь, — тихо отвечаю я, ощущая, как его тепло прорывается сквозь ткань моей одежды, будто она ничего не значит. — Целься, Адди, — шепчет он, почти касаясь губами моего уха. Я поднимаю пистолет, но он снова чуть поправляет мои руки, обхватывая меня так, что его ладони полностью закрывают мои. — Расслабь плечи… вот так… — его голос ниже, чем обычно, и каждое слово будто обжигает. Я стреляю еще раз, звук отдаётся в груди, но громче в моей голове стучит кровь. — Попала, — улыбаюсь, и он смотрит на меня так, что я понимаю: в этот момент мишень для него вовсе не бездушный манекен впереди. — Я начинаю думать, что ты специально ошибаешься на миллиметр, чтобы я снова к тебе прикасался, — шепчет он. — А если и так?.. — я чуть поворачиваю голову, и наши губы оказываются на опасно близком расстоянии. — Разве ты против? Он усмехается, наклоняясь так, что я ощущаю его дыхание на губах. — Против? Малышка… я считаю это твоим лучшим решением за сегодня. Он встал у меня за спиной, его грудь почти касалась моих лопаток. Тепло его тела пробирало сквозь одежду, дыхание обжигало шею. Его руки обхватили мои, помогая прижать приклад винтовки плотнее к плечу. Я чувствовала каждое движение его пальцев, как они чуть дольше задерживаются на моей ладони, чем нужно… — Давай попробуем еще несколько раз. Выдыхай, — шепнул он прямо в ухо, а затем едва коснулся губами моей щеки. Я не выдержала и чуть повернула голову, чтобы наши губы встретились на долю секунды, торопливо, как будто мы оба знали, что ещё не время… но в тот же миг он снова вернул внимание к винтовке. — Целься… выше… в сердце, — он говорил тихо, но голос вибрировал в груди, и я чувствовала это затылком. Я послушалась, хотя взгляд всё время тянулся к его глазам в отражении защитного стекла. Он снова направил мой локоть, но ладонь скользнула чуть выше, на бок, и задержалась, будто он проверял, как быстро бьётся моё сердце. — Держи крепче… но не сжимай так, будто это я, — усмехнулся он, и я едва не рассмеялась, но вместо смеха снова повернулась и поцеловала его. На этот раз он ответил жадно, глубоко, одной рукой удерживая винтовку, другой притягивая меня ближе. Губы скользили друг по другу медленно, почти лениво, но с каждым движением становилось труднее дышать. — Ты отвлекаешь меня, — выдохнула я, отрываясь всего на секунду. — В этом и смысл, — сказал он, снова накрывая мои губы. Мы целовались между выстрелами, в паузах между командами «выдох» и «целься», как будто играли в опасную игру, кто первым потеряет контроль. Алехандро оторвался от моих губ всего на миг, чтобы прошептать: — Стреляй… или я снова тебя поцелую. — А если я промахнусь? — спросила я, нарочито медленно наводя прицел. — Тогда… я поцелую тебя дольше, — его ладонь мягко, но властно обхватила мою талию, притянув ближе, так что его тело уперлось в мою спину. Выстрел. Пистолет рвано дёрнулся в руках. Он склонился, глянул в мишень и усмехнулся: — Почти идеально… но мы можем повторить. Я почувствовала, как его губы скользнули по шее, чуть ниже уха, задержались там, обжигая дыханием, и едва коснулись кожи. Моё сердце бешено колотилось, и он это чувствовал. Его пальцы лениво, но целенаправленно скользнули выше по моему боку, пока я снова поднимала оружие. — Смотри на цель, — сказал он, но в голосе не было никакой строгости, только то тягучее, опасное тепло, которое заставляло забывать обо всём, кроме него. Я снова выстрелила. В этот раз мишень была почти в центре. Он тихо выдохнул, будто довольный, и развернул меня лицом к себе. — Хорошо… — он чуть коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. — Но я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь… И прежде чем я успела спросить какую, он снова поцеловал, но уже без сдержанности, глубоко, требовательно, так, что я едва удержалась на ногах. Его ладони крепко держали меня за бёдра, прижимая к себе, а спина уперлась в холодную стену тира. Его язык ласкал мой и выбивал все лишние мысли из головы и заставлял все мое естество сворачиваться в тугой узел внизу живота. — Главное… — его губы коснулись моей щеки, потом скользнули к шее, — …никогда не сомневайся в себе… и не позволяй врагу оказаться ближе, чем я сейчас. Я усмехнулась, чувствуя, как он прижимает меня ещё сильнее. А что-то очень интересное упирается мне в бедро. — А если я захочу, чтобы враг был именно так близко? Его взгляд потемнел, а в уголках губ мелькнула та дьявольски-опасная полуулыбка, от которой дрожали колени. — Тогда… боюсь, он умрёт слишком быстро, — прошептал он и снова закрыл мои губы поцелуем, от которого мир вокруг исчез. Через четверть часа мы вышли из тира, но напряжение между нами не исчезло, а наоборот, стало почти невыносимым. Воздух, казалось, был пропитан электричеством, и каждый шаг рядом с ним только подогревал пульс. В зале ринг пустовал, тусклый свет падал сверху, чертя на полу резкие тени, а тихий скрип досок под ногами будто подталкивал меня вперёд. — Теперь ближний бой, — сказал Алехандро, перешагивая через канат и протягивая мне руку. — Без оружия, только ты… и я. Я положила ладонь в его, и он легко втянул меня внутрь ринга. — Что, будешь бить девушку? — с вызовом бросила я, чувствуя, как улыбка играет на губах. — Нет, — его голос был низким, почти рычащим. — Но я покажу, как выжить… даже если для этого придётся сломать кому-то шею. Он встал напротив, двигаясь мягко, как хищник, кругами сокращая расстояние. Его взгляд не отпускал, прижимал к месту сильнее, чем любые руки. Я попыталась сделать шаг в сторону, но он молниеносно оказался рядом, его ладонь схватила моё запястье, а другое плечо заблокировало мой уход. — Первое правило, — его губы почти касались моего уха, дыхание жгло кожу. — Никогда не отворачивайся. Он повёл меня в разворот, и я оказалась спиной к его груди. Его руки сомкнулись вокруг, показывая, как вырваться… но я чувствовала, что он держит меня дольше, чем нужно для урока. Моё дыхание стало неровным. — Второе правило, — его голос опустился ещё ниже. — Если противник сильнее… используй его силу против него. Он разжал хватку, и я, поддавшись импульсу, попыталась перехватить его руку, но он перехитрил меня, легко сбив с равновесия. Я упала на мат, но не успела подняться, как он уже нависал надо мной, опираясь на руки по обе стороны от моего лица. Его колено коснулось меня между бедер, надавило, и я задержала дыхание. В его глазах пылал тот самый опасный огонь, граничащий с безумием. — Третье правило… — он задержался на моих губах взглядом. — …никогда не расслабляйся рядом с врагом. — А ты мой враг? — шёпотом спросила я, чувствуя, как мир сужается до ритма его дыхания и пульсации между ног. — Если бы я был… — он медленно провёл пальцем по моей шее. — …ты бы уже давно проиграла. Он склонился, и наши губы столкнулись с силой, в поцелуе было всё: гнев, жажда, и что-то, что не поддавалось контролю. Его руки скользнули по моим рёбрам, крепко прижимая к мату, но в следующую секунду он поднял меня, будто я весила ничего, и снова поставил на ноги, не отпуская. — Ещё раз, — его глаза потемнели. — И на этот раз… попробуй победить. Я сглотнула и кивнула. Он едва заметно улыбнулся, опуская подбородок — «готова?» — и пошёл по кругу, мягко, кошачьим шагом, словно стягивая вокруг меня невидимую петлю. Я подняла руки, шагнула влево, будто собираясь обойти, и на полшага нырнула внутрь его дистанции — запястье, локоть, плечо — стараясь поймать рычаг на кисть. Он отдал руку, но в следующую секунду сорвал захват лёгким разворотом и перехватил моё запястье своими пальцами, тёплыми, уверенными, чуть грубыми. Тянул меня через круг, и при этом шептал почти впритык: — Слушай не гордостью, Адди. Слушай телом. Центр ниже, пятка не гуляет. — Трудно слушать телом, когда у него свои планы, — выдохнула я и резко сменила уровень, поднырнув под его плечо. Он позволил ровно на долю секунды, и я почти поставила бедро как рычаг, почти увела его в бросок…почти. Он прочитал движение раньше, чем я его закончила: шаг назад, разворот на носке, и я уже спиной к канату, его предплечье под моей лопаткой, ладонь второй руки бережно фиксирует мою шею так, чтобы было не больно, но без вариантов. — Первое предупреждение, — хрипло, с улыбкой у самого уха. — Не отворачивайся. — Это был манёвр отвлечения, — фыркнула я, и прежде чем он успел парировать, я провалилась вниз, освобождая плечо. Пальцы нашли его запястье, я развернула кисть и потянула вниз он пошёл, но тут же опустил корпус и прибил мой локоть к себе, так быстро, что я ахнула. — Уже лучше, — отозвался он. — Но ты смотришь не туда. — Куда же? — я вскинула брови. — Смотри туда, куда собираешься шагнуть, а не мне в рот. — Вот в чём моя проблема, — сказала я и, не отводя взгляда, резко ударила носком к его носку, пытаясь подсечь. Он ухмыльнулся, и вместо падения шагнул вглубь: плечо к моему плечу, бедро к бедру (слишком близко, чтобы думать), и мы уже падаем, он мягко стелет ладонь на мой затылок, другая на лопатке, и мат ловит нас без удара. Я на спине, он лежит надо мной, руки по обе стороны от моего лица, колено фиксирует моё бедро. Горячее дыхание, близко, обжигающе. — Третье правило, — его взгляд падает на мои губы и возвращается к глазам. — Расслабляться рядом со мной стратегия проигрышная. — А сопротивляться тебе, вообще утопия, — прошептала я и, поймав момент, выгнулась вверх, уводя его вес на себя, одновременно цепляя его предплечье и переворачиваясь на бок. Он одобрительно хмыкнул и через мгновение я уже сверху, перехватываю его запястья и притискиваю к мату. Сердце стучит в горле; мои волосы падают ему на щёку; он улыбается глазами, в которых и гордость, и вызов. — Ну? — я склоняюсь ниже, чуть дразня. — Сдаёшься, полковник? — Никогда, — отвечает он, и оборот «никогда» выходит у него не словом, а действием: корпус в диагональ, усадка на бедро, скольжение… и мы снова перевёрнуты, как песочные часы. Он уходит вскользь, смещаясь за мою спину, прижимает меня к себе, ладонь ложится на мой живот, фиксируя центр. Его хриплый голос раздается над моим ухом: — Рамой на ключицу. Угол девяносто. Вдох… выдох… Я слушаю и делаю, но он слишком близко: кожа вспыхивает под его пальцами, и техника на миг смешивается с чем-то опасно сладким. Я ставлю локоть, разворачиваюсь лицом, и наши лбы почти сталкиваются, дыхание в дыхание. Он на долю секунды замирает и этого хватает: я провожу кисть по дуге, уводя его руку, резкая подсечка и он падает на колено, утащив меня за собой. Мы скатываемся в мягкий узел рук и ног, смеёмся, бессильно пытаясь разорвать этот узел, а потом оба вдруг замираем, потому что расстояния больше нет совсем. — Если я обниму нападающего, — шепчу, почти касаясь губами его слова. — Ты всё ещё хочешь убить беднягу? — Если это не я — да, — отвечает он так тихо, что это уже не голос, а жар. — Если это я… придётся спасать беднягу от тебя. Я не выдерживаю и целую его. Сначала коротко, как удар, как проверка баланса. Он отвечает глубже, медленнее, будто настраивает мой ритм под свой; пальцы скользят по моей спине, останавливаются на талии, и от этого касания внутри всё схлопывается в одну горячую точку внимания. Я рвусь из поцелуя, смеюсь со сбитым дыханием: — Инструктор, вы нарушаете технику безопасности. — Исправляюсь, — он накрывает мою ладонь своей и кладёт её себе на грудь, где сердце стучит так же яростно, как моё. — Синхронизация. — Принята, — шепчу и пытаюсь уйти в захват, но он снова читает меня с полу движения: перехватывает запястье, легко разворачивает и прижимает к канату. Ладонь лежит у моего виска, другая на бедре, фиксирует, но не удерживает насильно, держит так, как держат что-то важное, что нельзя сломать. Взгляд шоколадных глаз тёмный и голодный, но ясный. — Скажи мне «стоп», и мы продолжаем только технику, — произносит он серьёзно. На миг всё стихает. Я слышу вентилятор. Слышу, как гулкое «тук-тук» в его груди совпадает с моим. — Нет, — отвечаю, прикусывая нижнюю губу. — Не сейчас. Он кивает едва, почти незаметно, и снова урок, снова движение, только каждое из них на грани: шаг и поцелуй, резкий срыв захвата рук и его губы на моей щеке, под скулой, где пульс. Удар по его плечу и его шепот: «хорошо», «ещё», «умница», — как подсказки, как мантра. Я бросаюсь, он контрит; он давит, я плыву и ускользаю; мы дышим шумно, срываясь на смех, когда кто-то из нас случайно вылетает в канат и тут же возвращается, цепляясь за другого как за точку опоры. — Ты меня учишь самообороне, — говорю в паузе, когда лоб к лбу, ладони сцеплены. — А на деле срываешь мне самообладание. — Одно без другого не работает, — отвечает он и целует так, будто ставит печать на словах. — У нас точно. Я снова иду в атаку: ложный захват, шаг наружу, подсечка и он летит. В последний момент тянет меня за собой, и мы падаем на мат вместе мягко, плотно и смешно. Я оказываюсь сверху, ладони, на его запястьях, колени фиксируют его корпус. Смотрю вниз, и он, щурясь, улыбается так, что у меня перехватывает дыхание. — Кажется, я победила, — шепчу. — Кажется, я позволил, — парирует он и подаёт запястья мне навстречу, без борьбы. — Но не говори никому. У меня репутация. — Полковник, — я клонюсь ближе. — Она только что улучшилась. Поцелуй на этот раз тише, он как награда и как обещание. В нём меньше спешки, больше уверенности: мы оба знаем, что уже не играем в случайность. Когда я прижимаюсь лбом к его лбу, он осторожно высвобождает руки и проводит пальцами по моей шее, проверяя, не оставил ли там лишних следов. Этот жест почему-то трогает сильнее любого поцелуя. — Есть синяки? — шепчет. — Только там, где ты держал, — улыбаюсь. — Тогда всё правильно, — отвечает он. — Там, где держу, там и защищаю. Мы слезаем с мата не сразу: сидим на краю ринга, ноги свесили, плечом к плечу, говорим ни о чем, молчим и улыбаемся одинаково глупо. Потом он встаёт, протягивает мне руку и помогает сойти. Вода из кулера холодная, сладкая смачивает пересохшее горло. Я делаю пару глотков, он смотрит, как я пью, с той самой тёмной нежностью в глазах. Его голос, низкий и цепкий, разрезал тишину зала, когда он, не отрывая от меня взгляда, спрашивает: — Где ты так хорошо выучила азы ближнего боя, mi princesa? Я усмехнулась, отступив на шаг назад, хотя тело всё ещё помнило его тепло, оставшееся после нашей короткой схватки. Рука медленно скользнула по пряди волос, будто невзначай, а глаза я не отвела ни на секунду пусть видит, что мне есть что сказать. — Мой отец, — начала я, смакуя паузу, словно давая ему время насладиться каждым словом. — Хоть и считал, что семья — это скорее трофей в его кабинете, чем живые люди, всё же находил минутку, чтобы отправить нас с сестрой к тренерам по самообороне. Я двинулась ближе, так, чтобы между нами осталось не больше шага. — Видишь ли, — продолжила я, обведя пальцем невидимую линию на его предплечье. — Ты ведь и сам все знаешь, мы с Викторией не из простой семьи. И дочери виконта должны хотя бы уметь пнуть в нужное место, если рядом вдруг не окажется телохранителей. Я чуть наклонилась вперёд, так, чтобы мои слова едва касались его кожи дыханием. — Хотя, — мой голос стал ниже, мягче, почти интимным. — Мне кажется, кое-какие приёмы ты можешь преподать куда лучше любого тренера, Алехандро. Он хмыкнул, но я уловила, как напряглись мышцы его плеч, как в его взгляде мелькнула искра, смесь интереса и опасного удовольствия. Я знала, что он понимает: мои слова это и вызов, и приглашение, и обещание, что уроки с ним будут совсем другими… такими, от которых перехватывает дыхание. — Завтра продолжим, — говорит он спокойно, но я слышу под спокойствием огонь. — Завтра, — киваю. — И, возможно, я наконец-то наваляю тебе честно. — Ты уже побеждаешь меня, — отвечает он, берёт мою ладонь, на секунду целует костяшки пальцев и прижимает к своей груди там, где сердце. — Каждый раз, когда смотришь вот так. Я улыбаюсь, прячу взгляд и чувствую, как внутри всё заливается тёплым светом. На выходе он ложит ладонь мне на спину, не толкает, не ведёт, просто присутствует. И это «просто» оказывается самым надёжным прикрытием из всех, что у меня когда-либо были.