Тами

      Любовь. Что такое любовь?       Когда-то устройство Акаша давало на этот вопрос статью с кратким описанием: любовь — чувство, свойственное человеку, глубокая привязанность и устремлённость к другому человеку или объекту, чувство глубокой симпатии. Довольно кратко перечислялись виды любви, после появлялись их описания, с виду четкие и ясные объяснения.       Люди вокруг, по большей части исключая из этого списка огромное количество ученых Академии, трактовали любовь, как чувство глубокое и такое обширное, что описать его одним понятием было сложно. В общем, уклонялись в философское значение, опираясь на собственное мнение, которое у многих было отчего-то разным.       Ничего из этого так и не дало аль-Хайтаму нормальное понимание значения слова «любовь». Он всегда был на «Вы» с темой человеческих отношений, которые касались любых возможных положительных чувств, кроме простого уважение и (временами раздражающих) обязательств пред кем-то. Он никогда не лез в этот клубок смешанных чувств каждого человека, где для многих наличие хоть какой-то симпатии было чем-то сродни подарка самих Богов; как Глаз Бога, например. У аль-Хайтама скорее было ощущение, что он сам из тех людей, которые никогда подобное не почувствуют — нет, он был уверен в том, что никогда не сможет понять это чувство на собственном опыте.       Любовь была странной, до жути непонятной. Как что-то одно, всего лишь какой-то человеческий фактор, может быть одновременно чем-то и приятным, и болезненным? В одно мгновение поднять человека к звездам, чтобы в другое опустить его в саму неизвестность Бездну? Воскресить эмоционально, психически, но навсегда убить физически? Почему любовь была такой властной? Как же нелогично.       И хотел бы аль-Хайтам подчиниться чему-то такому? Определенно нет.       Аль-Хайтам прочел много книг: он знал о многом, он понимал многое с раннего возраста, он не был глупым и эмоциональным, он умел думать и он хотел думать, когда ему это нужно. Он мог вычислить длинное число в уме, будь то умножение сотых или деление дробей, ответы которых после нужно было сложить.       Даже после встречи и долгого времени, проведенного с Кавехом, когда самого начало удивлять осознание странных изменений в себе, даже тогда для аль-Хайтама любовь оставалась понятием сложным. Из-за чего становились сложными и его отношения с этим парнем.       Кавех был полной его противоположностью во многих смыслах. Пока аль-Хайтам практически не сменял своего повседневного образа, Кавех имел огромный гардероб из вещей всех возможных оттенков и форм. Пока аль-Хайтам спокойно сидел в кресле, перелистывая страницу новой книги, Кавех бегал из стороны в сторону, ворча себе под нос всякую чушь. Пока аль-Хайтам мог смотреть людям в глаза и лгать даже так, Кавех был слишком вспыльчиво эмоционален, чтобы даже пытаться сделать подобное, потому что правда в любом случае случайно выходила из его рта. Пока аль-Хайтам читал научную фантастику и учебники, энциклопедии, Кавех во всю обставил себя романтикой и драмой. Пока документы лежали у аль-Хайтама в стопках по своей важности, чертежи Кавеха могли найтись даже под кроватью. Их связывало только наличие Дендро Глаз Богов и когда-то учеба в сумерской Академии, общие знакомые и теперь дом, в котором они жили вместе. Из-за этого всего они ссорились каждый день, возможно, каждую минуту, надоедали друг другу и всем остальным, кто мог их слышать или видеть.       У них были сложные, но все еще отношения; у них были отношения, но те все еще были сложными. И аль-Хайтам не знал, что об этом думать. Потому что оба не обсуждали детали друг с другом, с кем-то другим, храня все свои секреты при себе.       Все еще не до конца понимая любовь, аль-Хайтам не мог выражать ее нормально, потому что не умел, не знал «как» и «зачем».       Он мог только смотреть на Кавеха изредка, делая вид, что не обращает никакого на того внимания, хотя все было абсолютно наоборот. Он мог на автоматизме отключать работу своих наушников, чтобы слышать новые, совершенно глупые истории Кавеха о прошедшем дне, все еще делая вид, будто совершенно его не слушает. Он мог забирать кавехские ключи себе, чтобы тому не пришлось снова тратить деньги на глупые брелки, а потом не впускать его домой со словами, что тот будет ночевать теперь на улице.       Его могло раздражать поведение Кавеха, его могли бесить его действия, но аль-Хайтам все еще делал подобные вещи, даже если и не совсем знал, как все это влияет на них обоих.       Он не хочет это признавать, но временами, короткими временами долгой работы до самой ночи, когда Кавех уже должен спать, подрагивая от злости к нему, аль-Хайтам начинал бояться, что этих мелочей окажется недостаточно — что Кавеху нужно больше, что он хочет больше, что он нуждается в большем. Потому что пока что он не мог дать ему это самое «большее», как бы ни старался.       Он не мог дать Кавеху больше физического контакта, потому что касания к себе разрушали всю, словно одна толстая оболочка, стену из логики и фактов, ломая аль-Хайтама на разные части, что было даже страшно. Он не мог всегда смотреть на Кавеха с обожанием или другими подобными чувствами, потому что это значило самостоятельно разрушить самого себя, всю ту же стену логических цифр вокруг. А теперь он не мог дать ему и больше времени, проведенного рядом, из-за новой работы, свалившейся на его голову после всего случившегося всего парой дней назад.       И ему больше не поможет даже Акаша.       Дверь открывается резко и со скрипом, вырывая его из мыслей, но не заставляя поднять голову или взгляд, вздрогнуть или приостановить свою работу. В любом случае, только один человек имел право сейчас находиться в его доме, и только один человек мог позволить себе открывать двери так: напористо, раздраженно. — И как долго мне тебя ждать? — громко топает ногой Кавех.       Взгляд на секунду летит в сторону часов, отмечая для себя: было почти девять вечера. — Не теряй время, — кратко отвечает ему аль-Хайтам, больше не отрываясь от документа перед своими глазами. — Я не закончу раньше, минимум, одиннадцати. — Одиннадцати!? — сначала слышится возмущенный вздох и быстрые шаги, оканчивающиеся громким хлопком ладоней по столу. — Обещаю, я когда-нибудь сломаю все в этом месте. — Это мой дом. — Ах, так ты думаешь, что мне не плевать? — Кавех фыркает. — Если захочу, сделаю что угодно, и даже не побоюсь попасть за решетку. Серьезно, я не для того корячился на кухне почти час, пытаясь приготовить для великого и почтенного тебя гребаный ужин, чтобы ты снова не пришел вовремя ко столу! Серьезно, тупица, тебе так сложно отвлечься хотя бы на пару минут? У тебя эти бумаги, что, плесенник прилетит и заберет? — Просто оставь мою порцию. И не забудь помыть за собой посуду, — аль-Хайтам моргает, немного сбиваясь, из-за чего приходится начать заново читать текст перед собой. — В отличие от тебя, я хочу вовремя заканчивать порученные мне дела, чтобы после не было никаких проблем. — Грх, как же бесишь. Да половина из твоих бумажек еще месяц лежать и пылиться может! Так ты их еще и тащишь сюда! — Ты хочешь, чтобы я продолжал работать у себя в кабинете до утра и вообще не появлялся здесь? — поднимает он вопросительно бровь, наконец-то кладя лист бумаги на стол. — Тебе так нравится переворачивать мои слова? Ты же знаешь, что я не об этом!       Наступает минутная тишина, сопровождающаяся звуком пера по бумаге и злобным кряхтением. Да, аль-Хайтам знает, что Кавех говорит совсем о другом. Как он может не знать? Но ответить по-другому не позволяет что-то внутри, грохочущее и летающее кругами, будто пески в Пустыне во время бури. — Эй, придурок, — тишина. — Аль-Хайтам, — ответа нет. — Хайтам, — все еще молчание. — Тами? — аль-Хайтам вздрагивает где-то внутри. Но все еще молчит. — Ладно, сиди сколько твоей душе угодно. Сам потом будешь разогревать свое рагу, — быстрый топот от стола к двери, а после скрежет и краткий хлопок.       Ох. Аль-Хайтам замирает с пером в руках, не решаясь поставить подпись на документе, потому что голова резко пустеет (такое стало чаще происходит после появления в его жизни архитектора), в ней не остается ничего ранее важного, кроме одной новой мысли: Кавех приготовил его любимое блюдо. Кавех. Приготовил. Его. Любимое. Блюдо. Аль-Хайтам окончательно выпускает предмет из пальцев, который тут же падает на деревянный стол с тихим стуком, укатываясь к одной из стопки бумаг — кажется, к той, которая с заполненными до краев его подписью.       Он привык всегда критиковать любую еду Кавеха, даже если бы она ему действительно нравилась.       Аль-Хайтам не знает, что ему делать. Он не знает, не понимает, не осознает. Будто на это мгновение, после ухода — довольно тихого по сравнению со всеми прошлыми — Кави, в его голове произошел сбой, будто оказалось, что в программе устройства есть лишняя деталь, которая не должна была туда попасть или, наоборот, какой-то важной детали не хватает, и устройство просто вышло из строя, сломалось. Он сломался? Потому что не знает, что ему сейчас делать? Потому что внутри есть два полушария: одно говорит ему продолжить работу, проигнорировав чужие слова? а второе просит броситься к Кавеху, что совершенно будет не в характере аль-Хайтама?       Кавех назвал его «Тами». — Черт.       Аль-Хайтам хватает документ, чтобы отложить его в одну из стопок — ту, в которой были испорченные, потому что в самом углу бумаги, где должна стоять его подпись, красуется лишь чернильная клякса. Стул под ним скрипит громко и неприятно, а топот от собственной ходьбы отражается в ушах.