Созвездия по имени тебя

pyrokinesis — веснушки

Джисон любит его... так сильно. Он не влюблён, но любит — до въедливой чесотки под кожей, с которой кровь бежит по венам и капиллярам, пускаемая спешащим сердцем; до пожара чувств в грудной клетке, который всё не потухает, сколько вёдер воды ни выливай; до рассыпающихся пылью рёбер. И так сильно любит его пигментные пятнышки — частые веснушки, хаотично раскиданные по лицу. — Не дёргайся, иначе криво нарисую или вообще размажу, — Феликс сидит на сером кожаном диванчике в гостиной; Джисон сидит на его коленях, выгибается кошечкой в спине, на лице — бесконечное упорство, сосредоточенность — в глазах. Хан закусывает губу, чуть отклоняясь назад, и со скептицизмом оценивает тоненькую песочную линию, сияющую шиммером под светом люстры. Феликс кладёт ладони на чужие бёдра, крепко обхватывая — поддерживает, чтобы Хан не продемонстрировал свои физические таланты неловким кувырком назад. — Мне так обидно и стыдно, что за своей работой я забыл купить тебе подарок, — басистый голос бормочет вкрадчиво, Ли едва шевелит губами — Джисон снова припадает к нему, склоняясь, и водит ворсом тонкой кисточки по коже. Волоски щекочут, и Феликс морщит нос, заставляя Хана серьёзно, практически сердито зыркнуть. Ли невинно и часто хлопает глазами в жесте молчаливого извинения. — А мне обидно, что ты вообще об этом думаешь. Я знаю, сколько ты работаешь, Ликси, и знаю, что у этого есть причина. Тем более воплощать на коже активных детей их фантазии — не самое лёгкое дело. Поэтому сейчас, — Джисон вскидывает свободную руку вверх, грозя парню указательным пальцем, и укладывает ладонь на чужой затылок, фиксируя голову в одном положении. — Ты вешаешь на свой чудесный ротик здоровый амбарный замок и молчишь, пока я не закончу. И Феликс слушается, замолкая. Он может только хлопать длинными коричневатыми ресницами, изучающе разглядывая лицо в непозволительной близости перед собой — оно любимо до самой глубины внутренних вод, и оно безмерно близко — так, что хочется не слушать чужих возмущений, смазать все идеальные ровные линии, испортить чужие кропотливые труды и притянуть Джисона к себе, насытиться сладким крепким поцелуем и больше никогда не есть шоколада и конфет, потому что после мягких Хановых губ — всё пресное и во рту противно вяжет. Хан не художник, но с Феликсом и не надо им быть — на натянутом холсте его кожи даже кривые линии разной толщины выглядят как изначальная задумка, так что Джисон просто старательно водит кистью, местами слишком мягко, местами — резковато, соединяя, как в картине по номерам, коричневатые и рыжеватые пятнышки в единую картинку. Тут — цветок ромашки, там — кошачья мордочка, а вот здесь, если присмотреться, можно рассмотреть воздушный замок. Джисон не коллекционер, но веснушки Феликса он каждый вечер собирает подушечками пальцев, хоть и не прячет в мешок — вновь рассеивает по чужому лицу, оставляя их там, где им самое место. Только порой так хочется припрятать их для одного лишь себя — и Феликса тоже, но ни в коем случае нельзя. Так что Джисон приклеивается к нему, как лейкопластырь, любезно лепит себя к чужим мозолистым от постоянной работы пальцам, ласкаясь и заботливо пряча от противной пыли воспалённые ранки. Хан склоняется вбок, обмакивая кисть в лежащие на диване рядом краски — тёмные волоски вновь поблёскивают золотистым пляжным песком. Джисон принимает прежнее положение; перекладывает руку с затылка на чужой подбородок, приподнимая лицо Феликса — для удобства. Кисть ведёт по кончику носа, точка к точке соединяя пятнышки. Последний штрих. Хан ёрзает на чужих коленях, усаживаясь удобнее — почти съехал. Крепкие ладони Феликса, нажимающие на бёдра с силой, тянут на себя — Джисон легко скользит по ткани чужих спортивных штанов вверх, притягиваемый к Феликсу ближе. Мелко вздрагивает от неожиданности, склоняя голову вниз — едва не касается своим носом чужого. Игриво закатывает глаза, вздыхая, и настырно отодвигается чуть назад. — Не играйся, Ликси, — Джисон откладывает кисть на пластиковую упаковку красок, смывая цветность с ворса. Влага капает с волосинок, пропитывая их, а вот у Джисона во рту суше, чем в сорокаградусную жару. Он поднимает правую руку к чужому лицу, ведёт указательным пальцем по собственным нарисованным линиям — не касаясь, но опасно близко, так, что Ли ощущает исходящее от кожи тепло. — Хани, — Феликс зовёт хрипло, едва не задыхаясь. Хан — его личная катастрофа, взрыв планеты, смерть небес, к которым хочется взлететь. Джисон вопросительно смотрит, приоткрывая сахарные поблёскивающие слюной губы, смоченные кончиком языка. — Можно я тебя поцелую? Хан не удивляется — нет распахнутых глаз, нет приподнятых бровей и опешившего замирания. Джисон знает, что делает с Феликсом — под левой рукой, покоящейся на ткани серого лонгслива на груди, спешно, как скоростной автомобиль, колотится и пульсирует животворящий орган. — Можно. Краска на чужом лице подсыхает моментально, но Джисон всё равно опасается пустить коту под хвост свои труды — так что губы накрывают чужие с особой осторожностью, а руки обвиваются вокруг чужой шеи, хотя и тянутся инерционно к мягким щекам и острым скулам. Запах роз и шоколада распространяется по воздуху вокруг — так пахнет Джисон, его кожа и волосы, и Феликс с жадностью втягивает кислород через ноздри, пропитывая всё живое внутри резковатой сладостью. Слюна смешивается с сахаром чужих губ, ягодная кисловатая гигиеничка слизывается кончиком наглого языка Феликса — он съедает Хана, как шипучий порошок, и во рту взрываются салюты со вкусом пьяной вишни. Джисон — шоколадная конфетка «вишня с коньяком», и Феликс наедается настолько, что на зубах скрипят остатки сахара, жжёт нежную кожицу щёк, а в голову ударяет хмель; затем Феликс погибает раз за разом от интоксикации, любовно воскрешаемый чужими изящными руками с тонкими запястьями. И так по кругу, с траектории которого невозможно сойти ни на миллиметр в сторону. Хан отрывается от Феликса, когда голову простреливает пуля идеи. Он влажно чмокает Ли в губы, затем — в подбородок, быстро и громко, и встаёт с чужих колен, оставляя Ликса с абсолютным незнанием, куда деть руки... и что вообще делать. Но возвращается Джисон достаточно быстро — а в руках, бликами отражая лучи света, покоится квадратная палетка сияющих теней. Хан улыбается лучисто, а Феликсу больно — он своим светом слепит сильнее ламп и разгоняет темноту. Джисон стремительно подходит, вновь устраиваясь на чужих коленях, и ладони Феликса привычно сжимают тонкую талию — Хан не хрупкий, но создаётся такая видимость, так что Ли не перебарщивает с нажатием пальцами. Щёлкает открывшаяся крышечка. Кожи лица касается подушечка указательного пальца, и Феликс заканчивает существование — он не дышит, чтобы не испугать подкравшийся момент, и не мешает Джисону. Тот наносит золотистые сияющие тени всеми пальцами руки по очереди — видимо, в зависимости от расстояния между точками и их диаметра. — Ликси, — Джисон смотрит не в глаза — следит за движениями своего пальца. — Ты выглядишь, как звёздное небо. Под умелыми быстрыми пальцами на австралийской загорелой коже загораются одно за другим созвездия — Джисон размышляет, что неплохо было бы дать им названия. Они бы стали его курсом, направлением в ночи жизни — своим сиянием тянули в нужную сторону. Цветок ромашки он назовёт Матрикария, и он будет направлять его к омуту чужих карих глаз — когда Джисон потеряется в холоде и будет искать тепла. Кошачья мордочка — Фелис, и она послужит путеводителем по тропинкам чужой души, приводя к месту, где Хана окружат мягкое мурчание и крепкие жгучие объятия. Парящий замок — Кастель, и он приведёт его домой, если Джисон заплутает. Судьба — сплошные потёмки, и сияние звёзд указывает направление заблудшим, так что Джисон водит от пятнышка к пятнышку, сотней новых созвездий освещая все существующие пути. Когда загорается последняя звезда — раздаётся звонок в дверь. Джисон переводит рассеянный взгляд в сторону прохода в прихожую, Ликс мягко привлекает его внимание похлопываниями пальцами по бокам. — Сони, это ко мне. Дай я встану, пожалуйста, — Джисон хмуро сдвигает брови в непонимании, но послушно поднимается с чужих колен. Пока Феликс уходит открывать дверь и разговаривает с кем-то у входа, Джисон убирает художественные принадлежности в сумку и прячет подальше — чтобы никакого соблазна использовать старое вместо подаренного нового. Интерес кипением бурлит внутри: хочется заглянуть за угол, подслушать, подсмотреть — но Джисон доверяет и достаточно вежлив, чтобы давитьдавитьдавить это в себе. Входная дверь хлопает, закрываемая, и Джисон поворачивается от компьютерного столика у стены аккурат в момент, когда Феликс пересекает порожек прохода с маленьким пакетиком в одной руке и букетом гипсофилов в другой. Ли пересекает комнату размашистыми шагами, оказываясь перед ошарашенным Джисоном за считанные секунды. — Пришлось немного приврать, что я без подарка, потому что доставка опаздывала. Прости, — Феликс в неловкости ведёт щекой, кивая на крепко зажатые пальцами цветастые гипсофилы: объёмный букет пестрит в пастельных оттенках розового и белого — обёртке, вызывая рябь. — Когда успел-то... Я правда не расстроился, Ликси, — Джисон слабо приподнимает уголки губ, распахнутыми округлёнными глазами разглядывая чужой подарок. Робко принимает букет, боком перекладывая его на стоящий позади стол: надо бы найти вазу... — Но спасибо за твоё внимание. Феликс басисто хохочет — его бросает из холода в жар и обратно, он переживает. — Ну, это не только цветы... — он обращает внимание Джисона на крошечный пакетик на верёвочках. Он подарочный, кремового оттенка и покрыт цветами нежных розовых, голубых и желтоватых оттенков. Протягивает его Хану; пальцы дрожат и дёргаются от касания чужих, когда Джисон забирает из них подарок. — Вроде, ты давно хотел. С четырнадцатым, Сони. Джисон стреляет в парня подозрительным сощуренным взглядом, хитрая улыбочка бутоном розы распускается на пухлых беличьих губах. — О... — Джисон выдыхает междометие, приоткрывая рот, когда пальцы разводят в стороны края пакета, и заглядывает внутрь с детским интересом. Глаза поблёскивают неподдельным счастьем, разгоняя мрак чужих волнений — грубый армейский ботинок страха, прижимающий Ли грудью к полу, покидает своё место, даруя возможность дышать вновь. — Ты... такой хороший. Замечательный, Ликси. Ты моя самая внимательная бусинка... господи, я сейчас лопну, кажется. Я же не вздулся? Это всё невыносимо. На дне подарочной упаковки покоятся три прозрачных пакетика с заклеенным верхом. Они вздутые из-за содержимого — внутри находятся титановые украшения для хеликса: первое — кольцо с фианитами; второе — кошачья лапка, украшенная цветастыми камушками; третье — в виде ивовой ветви. Джисон откладывал покупку украшений для своего прокола, нося скучное базовое на протяжении нескольких лет. Феликс учёл эту деталь и подарил ему то, о чём Джисон упоминал лишь вскользь — и по внутренностям защекотали насекомые, пуская лапками мурашки. Хан бегло откладывает пакетик к цветам и разворачивается к Ли, — парень видит, как темнеющие глаза Джисона отражают тщательно вырисованные на коже созвездия, как ярко горят эти звёздочки, — и тело, словно кукольное, шаг за шагом спиной ведёт к дивану под чужими толчками. Феликс не спотыкается, но падает на кожаную обивку, встречая икрами опору — та издаёт скрипящий звук. Джисон резво перекидывает через его колени ногу, вновь усаживаясь на чужие крепкие ляжки, и прижимается так горячо и в упор, что касания плавят кожу, будто их не разделяет ткань домашней одежды. Пятерня вжимается в затылок Феликса, через пальцы ползут пряди — Хан сжимает их крепко, тянет вниз, чтобы лицо Ли удобно задралось выше. Феликс почти вскрикивает — веки прикрываются на автомате, яркие всполохи под ними бесконечно шумят, разрывая голову, когда Джисон целует его. Настойчиво и требовательно, залезая свободной рукой под ткань лонгслива; скребёт короткими ногтями по чётко очерченным кубикам пресса, холодными ладонями пуская гусиную кожу. Кажется, он больше не боится смазать созвездия в безобразную кашу — в поцелуе касаются носы, Джисон бесконечно прерывается и мажет губами по лицу, дышит жаром на чужую кожу. Рука выпутывается из волос, и Феликс выдыхает с долей облегчения и недовольства одновременно — натяжение зудело, но лёгкость оказалась неприятной. Ли поднимает руки, когда Хан дёргает края лонгслива и с упорством тянет предмет гардероба вверх — по разгорячённому телу проходится холодок, стоит кофте пролезть через голову и быть откинутой в сторону. Джисон кладёт ладонь ведущей руки на чужую грудь, до невыносимого мягко толкая Феликса опереться спиной о диванную спинку. Хан что-то вырисовывает пальцем по коже — сегодня он творец; Феликс прислушивается к ощущениям, пытается понять, что так настойчиво выводится шершавым кончиком на груди аккурат над сердцем — Джисон будто хочет прорезать себе проход к бьющемуся под рёбрами и вытащить из грудной клетки. — Ликси, у тебя родинки на груди складываются в милейшее созвездие, — Джисон сидит на чужих коленях прямо — натянут, как струна, стройность осанки чётко выделяет тень талии, проглядывающую через подсвеченную лампами свободную кофту. — В сердце. Сердце над сердцем, так прикольно... — Порисовать снова хочешь? — Феликс смотрит опьянённо из-под наполовину прикрытых ослабевших век; щёки пылают обожжённым красным. — Нет. Об этом созвездии должен знать только я, — Джисон бурчит ревностно, по-собственнически. Палец останавливается; Хан вновь опирается всей ладонью, склоняется к Феликсу ближе, горячечно шепчет прямо в чужие губы. — Знаешь, как я его назову? — Как же? — Феликс мелко дрожит; Джисон улыбается не без ехидства, чувствуя ладонью настырные учащённые удары чужого сердца. — Феликс. Твоим именем. — Почему так? Разве не логичнее назвать чем-то, что связано с сердцем? — Именно поэтому, Ликси, — Джисон касается губами точно уголка чужих, запрятывая в местечке рвущиеся наружу сладость и томление. — Это созвездие приведёт меня к моему сердцу. Оно сияет там, где покоится моя любовь. Феликс с жадностью впитывает в себя слова нежности, подаренные Джисоном этим праздничным вечером. Их накрывает теплом зимнего снега — холода не пугают под белоснежной периной. И пока на рождение звёзд уходят миллиарды лет — Джисон выводит их на чужой коже с упоением, соединяя в собственные созвездия-ориентиры.